24 апреля 2001 года






Название24 апреля 2001 года
страница6/26
Дата публикации02.10.2016
Размер3.11 Mb.
ТипДокументы
l.120-bal.ru > Документы > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26

Я не решился в Германии повторить этот увлекательный способ доказательства своей принадлежности к древнейшей и умнейшей человеческой нации, - очень уж не хотелось вновь навсегда возвращаться на свою этническую родину. Остается только удивляться, что глупость, по которой, чтобы еврею быть действительно евреем, он должен быть выходцем из чрева только еврейской матери, а папаня здесь, вообще, мол не причем, - придумали те же умники евреи. А ведь генетика нам сегодня четко говорит, что именно папа закладывает в маму как в лабораторную пробирку свое родительское, кровное семя, мамочке же, как физиологическому раствору остается лишь функция выняньчивания его в своей теплой ласковой утробе.

Однако по еврейско - немецкому закону родство именно по матери формально должно быть подтверждено официальной российской справкой.

. Фамилия моей мамы: - Полякова, а в моей метрике образца Узбекистана 1935 года национальность родителей не указывалась..

Я подъехал к главному раввину кафедральной С-Петербургской синагоги, американскому еврею и очень славному человеку, и он мне посоветовал обратиться в ЖЭК по последнему адресу проживания мамы, где в домовой книге национальность-то обязательно должна была быть указана. Любопытно, что ленинградская еврейская община после развала КГБ выразила вотум недоверия прежним раввинам синагоги, не без основания считая, что они были агентами спецслужб, и США прислала в Питер своего ставленника на должность главного раввина, Менахема Певзнера. Этот молодой человек быстро освоил русский язык, женился на очаровательной ленинградке, начал издавать великолепный журнал «Лехаим», и синагога преобразилась.

Отстояв положенную в России очередь в паспортный стол, я, наконец, вошел в святая – святых этого микрорайонного храма коммунального хозяйства. За длинной стойкой важно восседали шесть девственно –непорочных, неподкупных жриц- мадам – паспортисток.

--Ну? – обратила на меня свой сияющий надменностью лик одна из них.

--Простите, - громко сказал я, - мне нужна справка, что моя родная мать, проживавшая по адресу, подведомственному вашей жилконторе, была по национальности чистокровной еврейкой.

--Не поняла?!…Тихо простонала жрица и помутневшим от полного обалдения взором беспомощно оглядела четырех своих товарок - однокровок, так же застывших «в полном отпаде».

Шестая, я мгновенно это вычислил, была носительницей того же национального проклятия, что и я. Она опустила глаза к полу, и ей совершенно очевидно стало грустно, от того, что этот славный, хорошо одетый ее соплеменник, оказался олигофреном, то есть полным идиотом, говоря по-русски.

--А что тут непонятного? – так же вызывающе громко продолжил я, – мне для нашей еврейской общины беженцев в Германии нужна справка о том, что я чистокровный еврей.

Из двери смежной комнаты, как оказалось кабинета руководства, вальяжно выплыла круглолицая фея с лицом серого волка из мультипликационной сказки о Красной Шапочке и задницей мамы - бегемотихи из диснеевского мультика..

--Гражданин, -- пропела она прокуренным звучным контральто, -- подобных справок мы выдавать кому попало не уполномочены.

--Простите, не уполномочены кем? – не меняя тональности и силы звука спросил я.

Фея задумалась, вопрос озадачил ее.

--Властью, – гордо нашлась она.

--Какой? Советской? – продолжил я.

--А какой же еще! – сработал в ее начальственном мозгу многолетний, крепко забитый в башку номенклатурный рефлекс. И тут она безусловно была права, ведь за эти годы ничего не изменилось в кадровой политике страны. Новой демократической Россией правила та же самая, бывшая советская коммунистическая элита, те же люди, те же лица. Произошла лишь некоторая перетасовка руководящих задниц на местах.

--Советская власть, мадам, в этой стране похерена годков эдак шесть назад, и хотелось бы очень надеяться - надолго, если не навсегда, а сейчас, мадам, мы с вами пребываем в глубокой… - я сделал длинную паузу -- демократии, с вашего позволения.

--Псих какой–то на нашу голову, честное слово, и еще выражается по- матерному. Сообщить бы куда следует, так сразу орать бы перестал… -- забурчала она себе под нос и, как бы ища поддержки, гордо оглядела граждан из очереди, стоявших к остальной пятерке паспортисток. Однако, времечко было уже не то, и трехдневный революционный запал, все, на что хватило великий российский народ в октябре 1993 года, давным-давно угас, сменившись, как это и было в России всегда, на ленивую полупьяную апатию с точным названием – «похеризм».

--Тося, сделай этому… -- она запнулась, так как совершенно очевидно на язык так и просилось – «жиду», выписку из домовой книги про… евонную мать…и пусть он идет себе…в ихнюю фашистскую синагогу.

Вне всякого сомнения, вместо слова «идет» из ее прокуренного, жирно напомаженного рта так и рвалось - «катится», но, в последнюю долю секунды, ей все же удалось удержать более или менее пристойную мину, при плохой игре.

Пока полногрудая паспортистка Тося, не спеша пронесла свои женские прелести вслед за начальницей в кабинет, а уж там – то, вне всякого сомнения, они перекинулись несколькими нелицеприятными словами в мой адрес, я смотрел на милую, далеко уже не молоденькую и наверняка нищую соплеменницу, глядевшую на меня с нескрываемым восхищением в один миг помолодевшими, огромными, лучезарными глазами. В ее всколыхнувшемся, выглянувшим на секунды из-под привычного, веками узаконенного смиренного гнета сознании, я, наверно, сейчас занял место национального итальянского героя - Гарибальди или украинского - Котовского, или, на худой конец, одного из иудейских братьев – героев прошлой эры - Маккавеев.

Нет, я, конечно, не был героем. В это время уже не сажали за подобные митинговые глупости. Я просто, сдуру, попытался отомстить за свои прошлые обиды ни в чем не повинным, забитым властями людям, вся вина – то которых заключалась лишь в том, что господь сподобил их родиться в той же страшноватой стране, в которой родился и я.

В тот момент я почему–то вспомнил моего школьного спарринг– соперника Быстрика. Вспомнил забавную историю, которая произошла с ним лет через тридцать после окончания школы, и невольным свидетелем которой я случайно оказался.
--------------------------------------+----------------------------------------
Раньше каждый бежал на подмогу,

если колокол звал вечевой;

отзовется сейчас на тревогу

только каждый пузырь мочевой
И. Губерман
Я играл свои авторские концерты в Ялте. Семидесятые Брежневские годы на украинском курорте были знамениты своими «нравственными устоями». После 21 часа нельзя было находиться на пляже! В номер гостиницы посторонних – ни, ни! «Кустотерапия» каралась 15 сутками принудработ плюс письма на работу или по месту учебы обоим! Карточные игры на пляже и в номерах заведений для отдыха трудящихся карались страшнее нынешней продажи наркотиков! Подвыпивший на улице – враг советского общества! На югах же самая непримиримая борьба велась с подражателями «развратной западной культуры», - любителями шорт! На непримиримую войну с этим страшным злом были брошены все роды милицейских войск, морально подкованные пенсионеры – герои крымского Перекопа, ветераны войны и труда и, естественно, передовой отряд советской молодежи – комсомольцы – добровольцы, они же оплот местных народных дружин и, даже , просто местная шпана. На ночную охоту за «голоштанниками» выходили даже со служебно- розыскными собаками, ибо то, чего нельзя разглядеть в темноте, то по ненашенскому запаху учует незабвенный вечный друг ментов и пограничников типа незабвенного Карацупы, - овчар местной гебистской выучки, кобель Мухтар.

Итак, иду это я себе по Ялтинскому «променаду» и гляжу, - трое дружинников хватают за руки невысокого, худощавого человечка с обширной круглой лысенькой на темечке, в коротких шортиках, явно ихуевого, западного покроя. Человечек этот довольно энергично пытается им что–то объяснить, однако, даже из моего далека видно, что доблестные стражи порядка и не думают слушать чушь, которую он несет в свое оправдание, и лихо заламывают ему «белы ручки» за спину. Дальше, однако, экспозиция резко меняется, и все происходит , как в хорошем американском боевике: человечек точным ударом в пах выключает здоровенького мальчика, стоящего перед ним, затем молниеносным ударом затылка превращает нос стоящего за ним верзилы в кровавое месиво и коротким, почти неуловимым для глаза ударом в солнечное сплетение прочно и надолго сажает на асфальтовую дорожку променада третьего дружинника. Затем «делает ноги» и исчезает в близстоящих кустах. Восхищенные свидетели из передовых слоев городской кухонной интеллигенции, которая во все времена сочувствовала любому сопротивлению представителям власти – с ихней гнило – интеллигентской точки зрения «аппарату насилия над личностью», тут же объединились в единый базар и, на всякий случай, испуганно зыркая по сторонам, принялась в голос возмущаться незаконной запретительской деятельностью «оборзевших» местных властей. Однако, находящиеся поблизости заслуженные пенсионеры от всякого рода тяжелых физических работ, безоговорочно приняли сторону дружинников, защитников незыблемой, самой моральной в мире советской морали. Я не стал задерживаться, понимая, что дискуссия затянется на много часов и повернул на небольшую дорожку, ведущую от моря в заросли парка. Каково же было мое удивление, когда на первой же скамейке я обнаружил героя, только что прокрученного боевика, спокойно, как будто пять минут назад с ним ничего и не произошло, читавшего местную газету. Я подошел к нему, дабы отдать дань восхищения «настоящему человеку», и с изумлением обнаружил, что передо мной сидит никто иной, как Витька Быстрик! Нет, конечно, некоторые сомнения были, все же, как ни говори, - тридцать с лишком лет бесспорно способны существенно изменить внешность любого человека, однако бойцовского начала черты лица, всегда определяющие суть моего школьного соперника Витька, - природа изменить не смогла, как ни старалась!

Витек тоже сразу узнал меня, но город был заклеен концертными афишами с моей тогдашней физиомордой, и встреча с его стороны была ожиданной. Мы радостно обнялись и, перебивая друг друга, ударились в воспоминания. Я обратил внимание, что в широкой улыбке моего друга не хватало одного переднего зуба и спросил. не здесь ли он его, случаем, потерял?

- Не далее, как вчера, - кривовато улыбнулся он. – Забрали суки менты и отволокли к себе в дежурку. Я думал договоримся по-хорошему, все–таки интеллигентные люди, да и Ялта - не Колыма. Но эти местные гады полностью осолопели от солнца, фруктов и полной безнаказанности. Заломили бугаи руки за спину, нацепили наручники и пошли меня лежащего метелить ногами. Один, сука, вообще, разошелся и вломил мне чем–то тяжелым по зубам. Пришлось один передний оставить им на недобрую память. Да черт с ним, у меня дружок в Ленинграде - зубной техник, если живым приеду - сообразит новый, не хуже старого.

- И ты этому живодеру простишь? Можно же пойти к начальству, в конце концов ты же не бандит с большой дороги. Хочешь я попробую помочь, у меня визитка спецкора « Крокодила», а они этого и здесь наверняка боятся.

- Не делай лишних движений, я с тем уже разобрался. Они сами напугались, что перестарались. Ребра в синяках, зуб выбит, кровища, ну и отпустили. Я в туалете помылся, подождал пока товарищ пойдет после смены домой и тихонечко, по вечерку проводил его до парадной. Ну, а там мы с ним немножко душевно побеседовали, думаю, ему надолго этот разговорчик в память западет, если, конечно, он дураком не стал.

- И ты не побоялся сегодня выйти в город, да еще снова в шортах?

- Волков боятся… Я, Сквира, если ты еще не забыл, всегда был не из пугливых. Сегодня, конечно был перебор, но они же сами напросились. Не понимаю я здешний народец, ну пошел «дружинить» за день отгула, так и гуляй себе и гуляй по свежему морскому воздуху. Клей себе на красную повязку хорошеньких дамочек, благо, что они здесь голодные, как волчицы. Так нет же, неймется людям…Но похоже, тут я действительно чуток перебрал, завтра надо с утречка линять в Алупку.

Я не стал спрашивать Витька, где он так дообразовался в защите и нападении. Пригласил его на свой сегодняшний концерт, а потом в гостиницу вспомнить за стаканом школу. Оставил ему на контроле контрамарку и постарался подобрать репертуар поострее, что могло мне на ханжеской Украине выйти боком, несмотря на липовую «крокодильскую» визитку, но он, как видно, не пришел, Во всяком случае, не подошел ко мне после концерта.

С тех пор я его больше не встречал. Кто–то из школьных друзей сказал, что Витек научный работник и очень толковый. Вот с каким «бойцовским петухом» я в детстве пытался выбить из себя всеподавляющее чувство страха.

-------------------------------------+-------------------------------------------------
В школе я начал две карьеры: спортивную и эстрадную. Нет вру, - еще, пожалуй, и комсомольскую. Комсомольцем я был вполне искренним, и именно благодаря этой, столь разноречивой, но достаточно мощной и интересной организации я испытал два, пожалуй, самых ярких момента в своей жизни – первый выезд за рубеж и первую тюрьму.

В спорт я пришел случайно. Началось все с первой поездки в Андижан в 1947 году летом. Это был самый голодный послевоенный год. В Ленинграде буханка хлеба стоила 100 рублей, а отец мой, тогда уже управляющий крупного треста, получал около трех тысяч в месяц. Про мясо и масло я, вообще, уже не говорю, а цены на носильные вещи, которые можно было купить только у спекулянтов, витали где–то в заоблачных высях. Мать, списавшись со своим отцом, мудрым дедом Соломоном, жившим в Андижане, решила на летние каникулы вывезти нас с Фелом на солнце и фрукты.

Дед занимал в Узбекистане высокую и, будь он хоть чуточку менее щепетильным, очень «хлебную» должность. Он был главным уполномоченным по вывозу сухофруктов из этой южной республики в Россию. Его многочисленные «замы» купались в роскоши, имели собственные дома с садами и огородами, пользовались служебными автомашинами, и несмотря на строжайшие партийные запреты, имели по две – три семьи.

Дед снимал три комнаты в доме украинской семьи, ходил пешком, имел полусумасшедшую жену Мусю и ораву халявщиков - дальних родственников, которые жили у него в Ташкенте, еще во время войны, и возвращаться по ее окончании в голодную Белоруссию и Одессу не собирались. Вывезенные ими когда–то в эвакуацию довоенные, а, вернее, дореволюционные бабушкины драгоценности были уже давным-давно проедены. Дети подросли и учились в местной школе. Взрослые физически работать не хотели - не привыкли, а на занятие «этееровских» должностей, по всей вероятности, недоставало ума, а скорее, было слишком много лени. Дед Соломон был человеком великой совестливости и доброты, и выгнать всю эту поганую братву ко всем чертям - у него не хватало духа. Он терпел и кормил всех этих засранцев. Излишняя порядочность мешала ему всю жизнь. А гипертрофированная щепетильность, как показывает практика, - крайне вредная штука!

Итак, дед Соломон мужественно терпел. Он не разу никого из них не попрекнул дармовым столом и собственными неудобствами. Ни единым словом или жестом не намекнул, что, мол, пора бы и совесть знать. Нет, нет и еще раз нет! Вот таким он был евреем! Не знаю, был ли действительно «железным» туберкулезник и революционный палач Дзержинский Феликс (что-то многовато у меня Феликсов получается в уже самом начале воспоминаний, а ведь будет, если допишу до конца, как минимум еще парочка), но мой славный дед Соломон был, вне всякого сомнения, выкован из высших сортов бессемеровской стали. Сравнить его нечеловеческое терпение и выдержку я могу, разве что, с древнегреческим героем Прометеем. А в качестве безнравственного обжоры и лакомки босяка – орла, в моей легенде безусловно выступит его вторая супруга, мачеха моей мамы – незабвенная Мария Соломоновна Полякова, или, попросту, Муся.

Муся начала усердно клевать дедову печень, когда моей матери было четырнадцать лет. Нельзя сказать, что делала она это самозабвенно. Нет, скорее так, походя. Есть-то что–то надо было… И, к тому же , лучше каждый день… Дед, как истинный герой, пошел на эту пытку добровольно, сродни поступку Христа. Так же как Иешуя, он четко знал, на что он себя обрекает в новом браке, после трагической и поистине героической гибели его первой жены , моей родной бабушки..

Муся была детской писательницей. Вернее, она считала себя таковой. Правда, находились люди среди тогдашних чиновников от литературы, которые в глубине души, может быть, и не совсем разделяли ее незыблемую веру в мощь и красоту собственного пера, но им очень импонировала «точно направленная» коммунистическая тематика ее произведений.

В основном Муся писала про подвиги пионеров – тимуровцев. Про их одухотворенные лица, алые галстуки, цвета пролитой рабочими и крестьянами крови в борьбе за счастливое Сталинское детство детей и всего трудового народа. Она была влюблена в бессмертный подвиг Павлика Морозова, и если бы была возможность, наверняка усыновила бы этого героя – предателя собственного отца (естественно, до того момента, когда разгневанный папаша сам не прирезал оболваненного большевистской пропагандистской машиной недоноска - выкормыша). О Павке Корчагине она не могла говорить без слез, а на беднягу Лазо в одном из своих рассказов надела красный галстук, и в таком наряде отправила героя в топку паровоза.

Оборзевших жлобов - родственников Муся попросту не замечала. Она на героических примерах советской молодежи помогала партии воспитывать высоконравственных строителей славного и очень светлого коммунистического будущего и, не прибегая к услугам крылатого пегаса, а просто размахивая маленькими ручками, с крепко зажатыми в коротких пальчиках листочками писчей бумаги вместо лошадиных перьев, легко порхала в окололитературных облаках.

Она была беспартийной, но, упаси господь, не в силу своих антисоветских убеждений, а потому, что советская власть, на всякий случай, в 1936 году попридержала ее неугасимый темперамент на парочку лет в Колымском лагере, – скорее всего по ошибке, а, может быть, просто для профилактики. Вышла из–за колючей проволоки Муся столь же жизнерадостной и идейной, какой была и раньше. Она не любила вспоминать о днях лишения свободы, – жизнь ее, маячившая впереди, переливалась радужным розовым светом и казалось прекрасной, и этого ей было более чем достаточно. Муся всю жизнь прожила в мире идиотских грез. Узбекская республика была ей очень признательна и высоко оценила творчество. В 1940 году ей торжественно вручили переходящий приз: «Лучшая детская писательница Узбекистана»! Это окончательно заставило ее поверить в свой бесценный литературный дар и правильно выбранное направление писательского пера. Больше никогда, до глубокой старости и смерти она не сворачивала с этой светлой дороги.

Правда, надо отдать ей должное, - прекрасных человеческих качеств в ней тоже было не мало. Муся была патологически добра. Самой большой после литературы страстью ее были подарки. Она беспрерывно, самозабвенно одаривала всех подряд, и если день обходился «без дарения», – он был днем, выброшенным из жизни. Дарила она все, что попадалось ей под руку: булавки, конфетку, пачку чая, собственную шляпку, старый чемодан, свое, пусть даже ношенное, но, конечно, чистое нижнее белье, скатерки, дворовых котят и щенков, книжную полочку с барахолки, ложки, вилки и салфетницы, короче все, что можно было вынести из дома. Так алкаши обносят собственные дома, добывая деньги на спиртное. Дед работал на родственников, на пропитание собственной семьи и на Мусины подарки. Она была вечно голодна, так как отдавала кому–то или просто нищим свой завтрак, любовно приготовленный для нее утром, перед уходом на службу, дедом. Или тащила в столовую, а после войны в «кафешку» всякого, кто в обеденное время оказывался рядом с ней. Однако, несмотря на бесконечное недоедание она до старости была толстушкой с прекрасным цветом лица.

Муся пережила деда лет на десять, и в 72 года еще раз вышла замуж за 76 летнего толстяка, с которым не помещалась в кровати. Однако в первом же письме к моей матери она сообщила, что Котик, так она называла своего очень смешно хрюкающего пузанчика-мужа, совершенно обворожительный мужчина в постели. Котик был патологически жаден. Мусины подарки буквально сводили его с ума. А она по–прежнему писала про замечательных местных пионеров – тимуровцев и покупала им на его и свою нищенские пенсии пирожные к чаю. Однажды он не выдержал очередного чаепития и умер от разрыва сердца. У добра оказалась злая изнанка!

Я с детства любил Мусю. Любил ее незатейливые сусально- патриотические очерки и рассказы о прекрасных советских ребятах. Сам чувствовал себя таким же героем и хотел во всем подражать им. Как всякий ребенок, я обожал ее и за бесчисленные подарки, и один из них впоследствии «запустил» меня в «большой спорт». Случилось это так: сразу по приезду с братом и мамой в Андижан, Муся с дедом пошли показывать нам город. В витрине одного из магазинчиков я увидел пневматическую винтовку. Мне показалось, что у этой витрины жизнь моя закончилась. Я замер с остановившимся сердцем у волшебной витрины, и оттащить меня от нее было невозможно. Винтовка была с нарезным стволом и стоила по тем временам недешево. Дед был в нерешительности, но Муся немедленно затащила его в магазин и через десять минут заветная игрушка, несмотря на протесты мамы, оказалась у меня в руках.

К ней дед купил мне два килограмма дроби нужного диаметра и пачку ваты, так как при выстреле каждую дробинку надо было завернуть в нее и смочить слюной для большей герметичности заряда.

Первым же выстрелом я уложил соседскую курицу за забором, за что был дедовским ремнем основательно выдран мамой. Третьим - укокошил воробья, которого немедленно уволокла и слопала соседская кошка.

А через неделю, уже не дед Соломон, а я стал главным кормильцем всего населения дедовской колонии. За пару, тройку часов я набивал до сорока воробьев. Эти жулики склевывали посевы на колхозных зерновых полях, и узбеки были мне очень благодарны за охоту. В удачный день в придачу к воробьям я получал десять-пятнадцать початков кукурузы, а иногда дыню или арбуз. Мама ошпаривала птичек кипятком и чулком легко снимала с них шкурки вместе с перьями. Трех-четырех десятков маленьких тушек с картошкой или кукурузой хватало на сытный обед для всего кагала. В течение трех каникулярных летних месяцев я был в нашей колонии героем дня.

По возвращении в Ленинград я решил было продолжить свои охотничьи подвиги, но не тут–то было. Город не поле, дробинка могла ненароком залететь в чей–нибудь глаз, и родители категорически запретили мне выносить любимое оружие из дома. Дома, по стенкам и окнам тоже не постреляешь и я, помозговав, очень симпатично решил эту проблему.

В конце второй комнаты ставился большой таз с водой, и в это «море» запускались парусные корабли из ореховых скорлупок. Благо орехи из Андижана нам регулярно посылками отправлял дед. До флотилии от противоположной стены было метров двенадцать, так как стрелял я через проем двери из первой комнаты. Через пару месяцев непрерывных «морских сражений» я бил вражеские корабли с первого раза без промаха. Мои дворовые друзья тоже намастрячились стрелять метко довольно быстро, и для того чтобы быть первым, а с тщеславием у меня всегда было все в порядке, я начал учиться стрелять, держа винтовку в одной руке как пистолет. Можете поверить на слово, что для пацана моего возраста это было совсем не так просто. Морскими боями я баловался еще несколько лет и с удовольствием поиграл бы в эту увлекательнейшую игру и сейчас, и, когда в седьмом классе нас повезли в тир на занятия по стрельбе из малокалиберного оружия, я, к изумлению школьного военрука, с первого же раза «выбил» второй взрослый разряд из винтовки и не дотянул двух очков до первого из пистолета .

Так через месяц я был уже в сборной взрослой команде города по стрельбе из пистолета, имел первый разряд и стрелял «по – мастерам». Это был первый случай в истории ленинградского пистолетного стрелкового спорта, и, по–моему, последний. Мне только что стукнуло 14 лет.

Война, блокада, голодный Ташкент, тяжелые послевоенные годы в Ленинграде наградили меня каверной в легком, и врачи посоветовали маме отдать меня в бассейн. Сильная концентрация хлора в воде, закалка организма и физическое развитие, с их точки зрения должны были содействовать быстрому заживлению легочной раны. Врачи не ошиблись, я действительно здоровел на глазах. Но к успехам лечебным прибавились и успехи чисто спортивные. Неожиданно для себя самого я через три года выиграл первенство Ленинграда среди мальчиков. На следующий год - среди юношей, и далее в течение шести лет первый городской приз в брассе принадлежал мне. С плаваньем связаны довольно забавные истории в мои студенческие годы, и я попозже с удовольствием попробую о них рассказать.

Правда, совсем недавно, буквально в прошлом, 2000 году былые заслуги пловца сыграли со мной печальную шутку, которая только чудом не закончила мой бренный путь на этом свете.

-----------------------------------+-----------------------------------------
С азартом жить на свете так опасно,

Любые так рискованны пути,

Что понял я однажды очень ясно:

Живым из этой жизни не уйти.
И. Губерман.

Питерский приятель, заехав к нам в гости в очаровательную немецкую Фульду, вытащил меня на юг Франции в Ниццу. Средиземное море встретило нас небольшим штормом, что нередко бывает в конце сентября, и на море мы выползли только на третий день. Ветер стих, и на диком пляже в центре Ниццы кроме нас на голой крупной гальке собирали последний загар всего лишь несколько человек. Остаточная послештормовая волна была еще достаточно высокой, и девятый вал прибоя был, пожалуй, не ниже двух с половиной метров, что для купальщиков крупнокаменистого пляжа, более чем опасно. Ни у меня, ни у моего товарища вопрос о купании, естественно, не возникал, и мы просто наслаждались солнцем и набережной «южной жемчужины» Франции.

Вдруг молодая и, видать, очень неопытная парочка, переждав самую высокую волну, по глади отлива заскочила в море, и откатное течение, подхватив их, мгновенно утащило метров на 25–30 от берега. Девушка сразу же начала истошно верещать, однако ее кавалер и не думал помогать ей бороться с течением и, бросив на волю волн, сам, по всей вероятности неплохой пловец, начал в одиночку истово бороться с морем, шкурно спасая собственную жизнь.

Какой-то молодой, спортивно сложенный парень, может быть, также из компании этой девочки, бросился ей на помощь. Однако, то ли от волнения, то ли он просто не рассчитал волну, но прибой поднял его на гребень, перевернул вниз головой и с размаху ударил о береговые камни. Хрустнули шейные позвонки, и юноша погиб мгновенно. Еще какой–то мужчина вместо того, чтобы попытаться вызвать спасательную службу, удачно заскочил в море, но, почему–то, не поплыл к девушке, а просто перевернулся на спину и спокойно качался на волнах.

Девица продолжала истошно кричать, и мое больное, уже никудышнее сердце не выдержало. Я встал, подошел к воде, и не успел мой приятель схватить меня, старого идиота, за ногу, как я, переждав волну, удачно впрыгнул в море. Думал ли я, безмозглый кретин, в этот момент, что этот «подвиг» мне уже давным-давно не по плечу? Рассчитал ли я свои силы? Конечно, нет! Я только слышал истерические вопли девицы на непонятном мне языке и помнил, что я хороший пловец и утонуть просто не смогу! Сердце сдавило сразу же, и почти без дыхания я добрался до девушки. Она тут же схватила меня за и без того не дышащее горло и благодарно затихла.

Это конец, с каким–то наивным удивлением подумал я, и чисто инстинктивно, резко и достаточно сильно, как-то изловчившись, ударил ее по лицу. Она отпустила меня и заорала еще сильнее. Как ни странно, но этот, отнюдь, не джентльменский поступок на несколько минут вернул мне дыхание, и я смог доплыть до маленького детского надувного круга, брошенного кем–то с берега. К кружку была привязана короткая веревочка. Я вернулся к девушке и отдал ей спасительный круг. Она цепко ухватилась за него, не подпуская меня на расстояние вытянутой руки, и я понял, что с ней будет все в порядке, она на- плаву, и теперь спокойно дождется спасателей. Со мною же дело обстояло, куда как хуже. Дыхалку опять заперло, руки и ноги отказывались работать. Я понял, что если через пол–часика не подоспеет подмога, - мне конец. Но на этот раз меня спасла виновница незапланированного купания. Она по–прежнему продолжала истошно кричать, и ее душераздирающие вопли заставили кого–то из лежащих на берегу местных аборигенов дозвониться по хенди до спасателей и вызвать их и медицинскую помощь.

Два примчавшихся молодца обвязались веревками, надели спасательные жилеты и вполне профессионально, с помощью пляжных зевак достаточно оперативно выволокли три тела на берег. Третьим был мужчина, который вошел в море вторым, но не доплыл до девушки. У него бедняги, почему–то остановилось сердце. Видно, он был из тех же «героев», что и я. Господь не обошел судом и предателя – парня девушки. Море так хрястнуло его мордашкой о камни, что от былой красоты личика осталось совсем немного.

Я же минут сорок не мог сказать ни бе, ни ме, и два месяца после возвращения в Германию провалялся в постели. Свои незыблемые законы природа делает не для дураков, даже если в далеком прошлом они были чемпионами.

--------------------------------------+--------------------------------------
В то андижанское лето имел место быть весьма любопытный эпизод.

Хозяин дома, который снимал дед Соломон для себя и всей оравы родственников, громадного роста и физической силы хохол, был страстным охотником. Ходил он километров за 50 в предгорья Памира и там в зарослях камышей бил кабанов, а, заодно, как правило, отстреливал в тех же камышах несколько крупных фазанов. Кабанчики тоже были неслабые, обычно килограмм эдак на 100, а то и более. На охоту он запрягал в арбу малорослую, но удивительно сильную и выносливую горнопроходческую кобылку, которую в свое время взял за три кабаньих туши. Лошадка была наверняка краденая, ибо выменял он ее у пришлых цыган.

Он любил рассказывать об этой выгодной сделке, и потому я запомнил эту историю.

Я, конечно, страстно мечтал поохотится вместе с ним и без конца канючил об этом все лето.

В конце августа его сердце или терпение не выдержало, и он велел мне быть готовым к четырем утра. Я почистил проволокой свою «снайперскую» винтовку. Насыпал в мешочек две горсти дроби, утащил у Муси полпачки хлопковой ваты и выклянчил у нее же ее любимый старенький шотландский плед, чтоб не замерзнуть ночью в горах. Мама без причитаний, ибо таковое было несвойственно ее сильному характеру, приготовила мне сухой паек из вареного риса, куска подсолнечного жмыха, хлеба, пяти вареных картофелин, фруктов и воды.

До места добрались мы почти к вечеру. Переночевали, как положено настоящим охотникам, у костерка, с чаем в закопченном котелке, и рано утром хозяин с тульской двустволкой двенадцатого калибра, а я со своей 5,6 миллиметровой «воздушкой» разошлись в разные стороны, каждый за своей добычей.

Пределом моих мечтаний был, конечно, красавец фазан с хохолком на аккуратной головке и пышным хвостом, но понимая, что уложить его с моей огневой мощью практически невозможно, я был согласен на горлицу, - дикого голубя или, в самом крайнем случае, на пару десятков жирных воробьев.

Хозяин оставил мне свой компас, но в пылу охотничьего азарта забыл показать, как им надо пользоваться. А посему, заблудился я в высоких камышах сразу, не отойдя от арбы и на сотню метров.

С дичью было плохо. Воробьи в камышах не летали; горлиц и голубей не было и в помине; фазаны, по всей вероятности, готовились к встрече с хозяином и мною пренебрегали, и только сволочная ворона, добрый час поиздевавшись надо мной, с прощальным криком сбросила на плечо крупный бело–зеленый жидкий комок помета и улетела ко всем чертям в горы.

Еще через час я понял, что заблудился окончательно, и что хозяин меня, конечно, не отыщет в этом непроходимом скопище камыша. Я отчетливо представил свой белоснежный скелет, обглоданный тушканчиками и загаженный дерьмом этой мерзкой вороны, и мне стало до жути жаль себя, маму, отца и деда Соломона с Мусей. Я сел на землю и тихонечко завыл от страха, безвыходности и невыносимой тоски.

И вдруг, в тишине предгорного утра, нарушаемой только жидким стрекотом цикад, я совершенно отчетливо услышал чавканье и подфыркивание нашей славной лошадки. Через пять минут я уже сидел в тени арбы, с наслаждением сосал и грыз каменной крепости жмых, и не было на всей планете человека счастливее меня.

Выстрелы хозяйской двустволки раздались настолько внезапно, близко и громко, что я от неожиданности чуть было не наложил в штаны.

В камышах что–то громко зашелестело, затопало и прямо на меня выскочил раненый огромный серо-черный кабан.

Ученые говорят, что у человека, а может быть и у всей остальной земной живности, есть некое, заложенное в генах самой природой, седьмое или восьмое чувство самосохранения, называемое «кладовой экстремальных возможностей». То есть, если за тобой бежит здоровенная собака, то даже, не умея прыгать вообще, ты можешь скакануть метра на два в высоту и перескочить через крутой каменный забор. Так вот эти мудрые дяденьки и тетеньки оказались и на этот раз правы. Я в долю секунды оказался на высокой арбе и с мокрыми штанами стал свидетелем зрелища, которое, дай бог, выпадает из доброй сотни тысяч охотников одному, да и то - раз в жизни!

Раненный в голову кабан начал кружить вокруг арбы. Вусмерть испуганная лошадка встала на дыбы и пыталась долбануть его подкованным копытом. Из длинного раскрытого шва раны хлестала кровища. Видно, свинцовая пуля отрикошетила от мощной лобной кости зверя, располосовав лишь кожу головы. Из камышей выскочил хозяин и в упор, не целясь, выстрелил подряд из двух стволов. Кабан остановился, дико захрипел и, сумасшедше вращая глазами, бросился на обидчика. Я дико заорал от ужаса и, то ли от этого безумного вопля, то ли от боли вепрь на секунду приостановился. Гигант-хохол поднял за стволы ружье, и как когда–то первобытный человек орудовал дубиной, - долбанул кабана прикладом по башке. От страшного удара грушевый, железной крепости приклад ружья разлетелся в щепки. Кабан замер, замотал головой и сел, совсем как человек, на задницу. Хозяин мгновенно вставил два патрона в оставшееся железо и взяв раскуроченное ружье за стволы, всадил вепрю два жакана в живот.

Битва была закончена. Хозяин деловито, так, как–будто такое случается с ним каждый день, вынул из кожаных ножен тонкий и острый как бритва узбекский нож – пчак и начал спокойно и деловито обрабатывать еще неостывшую тушу.

В домашнем пересказе этой битвы и я тоже был отмечен как герой, ибо из скупого рассказа хозяина всем должно было стать ясно, что исход поединка решил именно мой богатырский крик, остановивший великана вепря.

В школьном же варианте этой сногсшибательной охоты получилось так, что кабана убил я, точно попав ему в зрачок глаза дробиной из своей «воздушки», а хозяин просто для верности долбанул вепря прикладом и со страха пальнул в него, уже дохлого, из двух стволов.

Через три дня я вновь стал героем дня, так как мама из доброй сотни воробьев и двух мосталыжек кабана сварила царский холодец, и с наслаждением пережевывая мягкие воробышкины косточки каждый из сидящих за столом понимал, что без Веньки этого лукуллова пира не было бы и в помине.

В третий раз я вновь побывал в Андижане уже в качестве автора – исполнителя своих монологов для эстрады в начале восьмидесятых годов, но еще до Горбачевской «перестройки». Дом деда я не нашел, да и улицы такой уже не было. Город вырос в несколько раз и стал довольно крупным промышленным центром. Однако он по–прежнему остался узбекской глубинкой, и 90% населения практически не владела русским языком.

Вехой мне мог бы послужить старый, еще с военных лет аэродром. Он был тогда в сотне метров от нашего дома, и там, как минимум раз в неделю, хоронили очередной экипаж разбившегося самолета. Молодых мальчиков – курсантов летного училища.

Аэродром был учебным, и летали курсанты на старых, давно отслуживших срок английских «Дугласах», полученных сразу после войны по «Лендлизу». Механиками, инструкторами, да и курсантами были в основном узбеки, а отсюда и гробы.

Но аэродрома давно уже не существовало, и никто из местных не мог мне толком объяснить, где же он раньше находился. Так и ушло в небытие мое счастливое детское охотничье лето.

--------------------------------------+------------------------------------------
В этот, уже актерский приезд 1984 года со мною тоже произошла забавная история. Гастролировал я тогда от Псковской филармонии. Как я туда попал – это уже отдельный рассказ, до которого я еще, может быть, и доберусь. Гастролером в России я был прибыльным. Имена Аркадия Райкина, Геннадия Хазанова, Клары Новиковой и в то время очень популярных в народе «Мавриикиевны с Никитичной»,на моих афишах, то есть артистов, автором которых я являлся, практически в любом зале страны делали большие сборы, и филармонии почти всех республик приглашали меня с большим удовольствием. Гастрольной тематике, которая заняла 15 лет моей жизни, я намерен посвятить в этой книжке особое место, но в данном случае хочу закончить Андижанскую эпопею.

Администратором в ту пору был у меня Миша Кудряшов. Человек неординарный, продюсер мировой, хотя человеческих качеств не высоких . В свое время он «прославился» тем, что работая главным администратором ленинградского Мюзик–Холла, повздорил с известным эстрадным певцом, тогдашней «звездой», - Сергеем Захаровым. Для Миши эта ссора закончилась отбитыми гениталиями, а «эстрадная звезда» отсидел год на «химии». Эта история облетела всю страну и, несмотря на то, что красавец певец был (и вполне заслуженно) кумиром практически всех женщин Советского Союза, Миша стал одиозной фигурой, так как голос – голосом, а мужское достоинство – мужским достоинством. Пой сколько хочешь, но яичники наши – не трожь! То есть, как гласит индусская народная поговорка в устах героев Маугли: «Отелло промахнулся»…»

У Миши было «море обаяния», а так же колоссальные связи в эстрадном мире, и он договорился с Узбекистанконцертом о месячных гастролях в столице республики Ташкенте, в Самарканде и Бухаре. Поездка обещала быть волшебной, тем более, что обе бывшие узбекские столицы были родинами моих дедов. Однако, по прибытии в нынешнюю столицу Узбекистана, на мою родину, выяснилось, что город и так забит российскими гастролерами, и круглый идиот - начальник концертного отдела перевел наши железнодорожные рельсы на провинциальный, сугубо узбекоязычный Андижан.

Там нас встретил высокий красивый парень по имени Анис - директор местного филиала филармонии. Юноша этот оказался административным гением и впоследствии сделал головокружительную карьеру в Москве. О нем я тоже постараюсь далее рассказать подробнее; это того стоит.

Кроме Миши со мной приехал ленинградский композитор Сергей Касторский. Песни он писал неплохие, и несколько его шлягеров были в то время у всех на слуху, но характер он имел капризный и в поездке доставил нам много ненужных хлопот.

На первых трех концертах в зале сидело человек по десять, а так как концертные ставки у нас были высокие, а я, вообще, получал за концерт больше, чем в то время Алла Пугачева, то филармония терпела значительные убытки, и ни в чем не повинный Анис мог получить нагоняй от своего безголового начальства. Однако контракт - есть контракт, и отправка нас обратно в Псков с нарушением контракта стала бы Узбекистанконцерту еще дороже. Анис выкручивал себе мозги и готов был воткнуть нас куда угодно, лишь бы не прогореть так сильно.

На пятый день он с виноватой физиономией подошел ко мне и робко спросил, не откажусь ли я без Касторского выступить на свадьбе дочери секретаря Обкома Партии Андижана, ибо за это выступление филармония могла бы получить из фонда управления культуры города как за пять полновесных концертов. Я, конечно, его успокоил и сказал, что мне это даже интересно.

На следующий день черная обкомовская «Чайка» с помпой доставила меня с Анисом к месту свадьбы.

Вместо большого зала устроители торжества закрыли с торцов красиво расцвеченными заборами улочку старого города. С обеих сторон она была огорожена высокими дувалами (стенами дворов). Длина этого «зала» под открытым небом была не менее 200 метров. Вдоль стен стояли длиннющие сбитые столы, за которыми уместилось не менее тысячи гостей. В центре стоял еще один большой красивый стол для жениха с невестой и их самых близких родственников. Времечко в стране было далеко несытое, но столы буквально ломились от еды и питья. Такого изобилия «жратвы» я не видел в своей жизни никогда. Даже знаменитое «застолье» в показушных Сталинских «Кубанских казаках» не шло ни в какое сравнение с этим праздником для живота.

Недалеко от «торжественного стола» находился «главный стол», за которым разместились «самые уважаемые гости» и, в том числе, партийные бонзы из соседних городов.

В дувале напротив стола жениха и невесты был сделан проем и образовано что–то вроде небольшого дворика, в котором разместился ансамбль народной музыки. Там же в сторонке усадили на табуретках и меня с Анисом.

Так же, как и ансамблю, нам была отведена роль рабов – негров.

И вот в этом месте я должен рассказать об одной маленькой, но необычайно важной «детальке», которая на добрые 10 из 15 лет гастрольной жизни расцвечивала мое существование, а, порой, и спасала, если не жизнь, то свободу. «Детальку», благодаря которой я сделал совершенно посторонним, незнакомым мне людям массу добрых дел, и не будь которой, – один господь знает, как сложилась бы к сегодняшнему дню моя судьба.

Самое смешное заключается в том, что ни в одной стране «нормального мира», я не включаю в это понятие «соцлагерь», эта скромненькая «деталюшечка» не имела бы ровным счетом никакого значения. Более того, когда я рассказывал эту, с моей точки зрения, забавную историю и подобные ей моим буржуазно-закордонным друзьям, они, как не силились, не могли понять, в чем же здесь собачка зарыта.

А дело было так: мой приятель, тоже писатель – сатирик, работал внештатным корреспондентом журнала «Крокодил». Каждый житель нашей страны знал, что это «сатирическое» издание являлось рупором ЦК КПСС, через который его идеологи вещали народу «нужную каждому советскому человеку, самую острую, самую правдивую из всех многочисленных возможных правдивых правд правду ».

И если фамилия какого–нибудь провинившегося (опять же с точки зрения идеологов того же ЦК КПСС) руководителя появлялась сегодня (даже вроде бы невзначай) на страницах очередного номера, – завтра он уже не был членом партии и, естественно, становился безработным изгоем. Друзья, знакомые и просто сослуживцы не только переставали с ним общаться, здороваться при случайной встрече, они просто переходили на другую сторону улицы, завидев его издалека, или садились в соседний вагон метро, троллейбуса или трамвая. Мило и ненавязчиво переданная через секретаря приемной скромная визитка корреспондента «Крокодила» или просто сочетание этих, таких простых и так подходящих друг другу слов, сказанных по телефону, вселяли в руководителя учреждения любого масштаба и высоты панический ужас. Даже просто ничего не стоящая фраза, брошенная просто так, для красного словца в справедливом негодовании рядовым, ничего из себя не представляющим покупателем в лицо хаму, ну, скажем, от торговли: - «Я на вас, сволочей, в «Крокодил» напишу!» - и та, иной раз, «срабатывала».

Итак, мой приятель – журналист пригласил меня посидеть за рюмкой с бутербродом в какой – нибудь более или менее приличной забегаловке с разговорами «за жизнь». Было это в городе Свердловске (ныне Екатеринбурге). На дворе трещал тридцатиградусный мороз. Я случился там на гастролях с наипопулярнейшим по тем годам ансамблем «Поющие гитары».

На пути нам попался какой–то, сейчас уже и не помню, солидный, центрального толка ресторан. Время для попадания в такого класса заведение было поздноватое. Не успел я открыть рот, как усатый министр – швейцар, согнувшись в совершенно не подобающем его сану поясном поклоне, широко распахнул перед нами тяжелую дверь. Я, решив, что ливрейный начальник либо переподдал на боевом посту, либо принял нас за невесть кого другого, удивленно проследовал за коллегой по перу. Однако удивление мое поднялось выше всяких границ, когда метрдотель, едва завидев моего товарища, изобразил на лице невыразимую словами радость и радушие и, нежно взяв его за пальчики руки, кланяясь на ходу, подвел и лично усадил нас обоих, предупредительно задвигая под зады бархатные стулья, за резервный столик. Официант уже нес нам графинчик и какой–то вполне пристойный закусон, а руководитель оркестра, почему–то подмигнув не ему, а мне, заиграл что–то очень мелодичное, родное и интимное, хотя, когда с нас осторожно и архи вежливо снимали в гардеробе шубейки, музыкальный грохот в зале стоял неимоверный.

-Терпеть не могу громкой музыки, - опрокинув сходу первую рюмку без закуски и блаженно выдохнув сладкие водочные пары, скромно заметил мой товарищ - корреспондент. Учись, как надо жить в этой сра..ой стране, друг Веня, говорил он мне через пол - часа после пятой или шестой рюмки мягкой дефицитнейшей «старки»: - Когда будем отсюда линять, главный пидор этого вонючего трактира прибежит из дома, чтобы лично, ты понял меня, Вениамин, лично, облобызать мои уста и пожать мою ублаготворенную его шестерками «крокодильскую» лапу.

Дальше все было почти так, как он предсказал. Был и миляга – парень, директор. Был какой–то уморительно ничтожный счет. И заверения в любви и вечной дружбе, и «брудершафт» за …надцатой рюмкой «на посошок».

В те свои года я уже был очень сообразительный малый и перенимал накатанный положительный опыт своих коллег на раз. Я заказал другу - директору маленькой типографии, которая печатала мои афиши, сотню таких же скромных крокодильских визиточек (в то время это было непросто, так как любая печатная продукция делалась через Главлит, то есть цензуру, а значит через КГБ ), и отлично прожил с ними, как в раю много лет, попавшись всего единожды в Кисловодске, с подачи приятеля, никакого журналиста, но, видать, классного стукача. Да и кому в голову могла прийти шальная мысль, что известный писатель – сатирик, автор, с легкой руки которого на эстраде появились самые любимые народом звезды, автор самого Аркадия Райкина – работает не в самом «крутом» сатирическом журнале страны! А где же ему тогда еще работать?!

Через год кто–то из друзей подарил мне юбилейный значок «Крокодила», его я мог носить смело хоть когда, ибо вручался он не только сотрудникам журнала, но и всякого рода известным людям, близким журналу. Вот этот – то самый значок, сверкающий гордым светом бескрайней власти страха на лацкане бело-кремового кримпленового костюма, подарка эмигрировавшего в США братца Фела, и заварил ту великолепную кашу на свадьбе секретарской дочки, с которой я и начал этот рассказ.

Итак, сидим мы скромненько с Анисом во дворике с оркестром, я с интересом вникаю в народный ритуал узбекской свадьбы, гляжу на танцы, слушаю завывание народного акына, жалею его беднягу. Куда, думаю, с такой узкой специализацией выедешь на гастроли, кроме своей маленькой республики? Ну, разве что, редкими свадьбами бедолага перебивается. В этот момент очередной танец заканчивается, и к небольшому загончику на ножках, к эдакой верандочке – эстрадки с низкими перильцами, на которой располагается оркестрик и певец, выстраиваются в очередь танцевавшие пары, и мужики, наклоняясь к полу эстрадки, с добрыми улыбочками сбрасывают на нее тюбетейки, полные крупных купюр. Этот народный обычай как–то сразу пришелся мне очень по душе, и я с неподдельным интересом начал выяснять, откуда эти деньжищи берутся. Как и все гениальное, процесс появления денег в тюбетейках оказался удивительно простым. На время танца танцующие представители мужского пола надевают свои национальные головные уборы, а сидящие за столами гости, выходят в центр площадки и, гордо показывая всему уважаемому обществу достоинство дарственной купюры или купюр, заправляют деньги внутрь тюбетейки ближайшему танцующему мужчине. После окончания танца эти дарственные деньги и сваливают оркестрантам.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26

Похожие:

24 апреля 2001 года iconЗакон, принятый Сеймом 25 октября 2001 года и обнародованный Президентом...
Учреждение субъект права (орган, структурное подразделение или должностное лицо), которому нормативным актом предоставлены определенные...

24 апреля 2001 года iconИ воспитание, и образование нераздельны. Нельзя воспитывать, не передавая знания
Школа имеет лицензию на право ведения образовательной деятельности (серия 50Л01 №0000834 от 10 апреля 2013 года), успешно прошла...

24 апреля 2001 года iconЕженедельный обзор сми для руководителей от 18 апреля 2014 года
С 25 на 26 апреля в Волгоградской области пройдет третья всероссийская акция «Библионочь» — ежегодное масштабное событие в поддержку...

24 апреля 2001 года iconРегиональной общественной организации «матери дагестана за права...
С 1 февраля по 30 апреля 2011 года Региональная общественная оргазация «Матери Дагестана за права человека» (далее дроо «мд зпч»)...

24 апреля 2001 года iconВысшего профессионального образования
Транспортные машины и транспортно-технологические комплексы №405 тех/сд от 14 апреля 2000 г и учебным планом специальности Подъемно-транспортные,...

24 апреля 2001 года iconЗакон РФ «о социальной защите инвалидов в российской федерации»
ФЗ, от 17. 07. 1999 №172-фз, от 27. 05. 2000 №78-фз, от 09. 06. 2001 №74-фз, от 08. 08. 2001 №123-фз, от 29. 12. 2001 №188-фз, от...

24 апреля 2001 года iconУчебно-методической работе с 22 по 27 апреля 2013 года Образовательная...
«Преподавание химии в школе в условиях модернизации общего образования» 23 чел

24 апреля 2001 года iconУправление образования
В соответствии с планом мероприятий Управления образования на 2012/2013 учебный год 4 апреля 2013 года в рамках Года историко-культурного...

24 апреля 2001 года iconРоссийская ассоциация образовательной робототехники
России. Тема этого года «Преемственность подготовки учащихся в области робототехники на различных этапах образования». Конференция...

24 апреля 2001 года iconПриказ мо и н рт от 2 апреля 2010 года №1260/10
Республики Татарстан с 22 по 26 марта 2010 года в г. Казани проведен конкурс «Учитель года Республики Татарстан – 2010»

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:


Литература


При копировании материала укажите ссылку ©ucheba 2000-2015
контакты
l.120-bal.ru
..На главную