Лев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога






НазваниеЛев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога
страница10/11
Дата публикации03.02.2018
Размер1.7 Mb.
ТипДокументы
l.120-bal.ru > Документы > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

14. Ляпа
Реальность все более и более размывалась в его сознании, и он уже не всегда мог понять, что происходит на самом деле, а что ему только кажется. Впрочем его это не очень тревожило. Зачем ему эта граница? Например, его теперь ежедневно посещали и допрашивали. Так черти постоянно посещают и самим своим присутствием мучают больного белой горячкой. Глюки это были или взаправду, но каждый день приходил глухой бригадир. Он садился на подлокотник Ляпиного кресла и, достав из кармана диктофон, крякал записанные на бумажке вопросы. И Ляпа, как когда-то перед лагерным гэбэшником, должен был покорно вспоминать все, что знал о Маркизе: подробности его поведения на зоне, его взаимоотношений с другими лагерниками (особенно с Глиной), черты его характера, чему радовался, что его огорчало, что рассказывал о прежней жизни, даже о детстве. О Маркизовой жене… Так же подробно Ляпа должен был рассказывать и обо всем, что знал о Тёлке и о ее друзьях с первого этажа… А недавно разговор пошел о Глине. В частности о тех временах, когда Глина работал в обкоме комсомола, и его бригада трясла теневых цеховиков. Что за человек был Кискачи? Что еще за люди были в бригаде?.. Такой поворот интереса несколько удивил Ляпу – разве он здесь не у Глины в гостях? Но нет, похоже, здесь верховодили глухонемые черти…

Сегодня с утра Ляпа вмазался как-то неудачно, быстро очнулся и сразу почувствовал дикую боль в спине, его гнуло и ломало, и надо было тут же, немедленно добавить, догнаться… но глухой был уже здесь: открыл дверь своим ключом и теперь что-то громко кричал и матерился в коридоре. Наконец он возник в дверях кухни, молча поманил Ляпу ,и когда тот поднялся и подошел, резко схватил за руку и потащил за собой. И Ляпа, почти теряя сознание, тупо соображал, что сегодня допрашивать, видимо, не будут. И может быть, глухой быстро уйдет, и он сможет принять…

В центре туманной картины Ляпиного мира возникла голубая изразцовая печь. Возле нее на лакированном паркетном полу испоганенном мокрыми и грязными следами лежал раскрытый чемоданчик-дипломат, полный золотых браслетов, колец, цепочек и просто цветных камней россыпью. Сегодня утром Ляпа вот так же в тумане уже видел это золото – вот этот браслет – вещь какой-то археологической, ископаемой красоты, вот этот вот кулон, эти камни: их нашла его подруга, соседка сверху, старуха, которую он знал как Настасью Филипповну. От радости она беззвучно хлопала в ладоши и мотала головой: "Наконец-то, наконец-то!" Только утром золото и камни были не в чемодане, где они теперь выглядели как отвратительная куча краденого, а в черном бархатном мешке – в его раскрытом чреве они таинственно поблескивали, как золото Монте-Кристо в миниатюре. "Теперь мы с вами богатые, Лаврентий Павлович", – прошептала сияющая Настасья Филипповна, но Ляпе всё это богатство было до фени. Он хорошо знал, что, если хотя бы самый маленький камушек он покажет уличному барыге, его тут же запорют. "А мне, милая хозяюшка, кроме героина в жизни ничего не нужно", – сказал он…

"Ты – труп, – глухой так сильно, так больно сжимал Ляпину руку, что вполне мог сломать истончившуюся и хрупкую кость. – Ты… крыса… кто лазил в общак?" Последнее слово как-то прямо и остро вошло в сознание, и Ляпе стало смешно и радостно: это – общак? Настасья Филипповна искала клад, а нашла бригадный общак. Смешная старуха. Хорошо хоть что-то успела унести. Молодец! "Ты чего мне лохматого чешешь? – заорал он глухому. – Какой общак! Тут твои же глухонемые все время мельтешили", – для убедительности он показал глухонемых жестом: указательный палец поднес к уху и потом к губам. Да, поди, и не общак это никакой: небось, взяли какого-нибудь ювелира и куш здесь загасили, в пустой квартире. Сил у него нету, а надо бы вот прямо сейчас здесь замочить этого быка и все золотишко отдать Настасье Филипповне. Она это заслужила. Ах, надо бы замочить его. Доброе дело сделал бы. Пойти на кухню, взять самый простой нож – и в шею ему, в горло, вот туда, где у него мохнатая родинка… Но нет, он, Ляпа, не годится на это: в дрожащих руках и нож не удержит. Ни на что не годится.

Глухой словно понял, что Ляпа никуда не денется, и отпустил руку. Он хотел что-то сказать, но, видимо, от волнения его крякалка осеклась, и он перешел на язык жестов: большим пальцем правой руки провел себе по щеке вниз, к подбородку, и тут же всей ладонью – по щеке вверх: "Завтра утром", – потом пальцем указал на Ляпу и кистью воспроизвел жест, которым на всех языках мира сопровождают слова "прочь отсюда". "Завтра утром ты уберешься прочь отсюда". "Не понял", – сказал Ляпа, хотя, конечно же, хорошо все понял. Немой покрутил перед собой поднятым вверх большим пальцем и сложил ладони крестом: "Навсегда. Все закончилось". "Что закончилось?" – спросил Ляпа. Сложив пальцы обеих рук щепотью, немой подвигал ими вниз и вверх: Игра закончилась", – и он даже засмеялся, и тут же, сложив правую руку в кулак и оттопырив большой палец, он ткнул им себе в сгиб левой руки. Вот что закончилось: ширево для Ляпы закончилось. И опять показал: "Ты завтра уберешься отсюда". "Хорошо, – тоже жестами показал Ляпа, – завтра так завтра". Глухой мог и сейчас выгнать его. Взять за шиворот, вывести на лестничную площадку и дать пенделя под жопу. Всё! И то, что его оставляют до завтра, – это не любезность. До завтра "демоны глухонемые" будут расследовать пропажу из хорошо, казалось бы, загашенного общака…

Ляпа не то чтобы ждал этого момента, но, конечно, всегда знал, что когда-нибудь фарт закончится. И твердо решил, что никуда отсюда не уйдет. Да и куда идти? Он здесь избаловался, разогнался до такой дозы, какую ему нигде и никогда больше не получить. Здесь надо все и закончить. Пора, он устал. Но, конечно, закончить не раньше, чем закончится лекарство. Тут можно хорошо рассчитать: вот сейчас он примет по максимуму, и потом еще у него останется хороший суточный дозняк, и он его примет на ночь одномоментно, – это будет "золотая доза", ее должно хватить, чтобы никогда уже не проснуться.

Он не любил жаргон наркоманов – эти поверхностные слова, изобретенные порочными подростками или тупыми уголовниками, никак не соответствовали тому, что с ним происходило после того, как на своих больных, изжаленных, заизвесткованных венах он с трудом, но все-таки находил место для укола – и задвигал по вене. Это понятие – задвинуть по вене – казалось ему как раз довольно точным: именно венами, кровотоком, который становился самостоятельным органом чувств, он ощущал первое движение вошедшей в него силы – силы, о которой он знал, что это Она, его любовь, его жизнь, и только ради этого свидания с ней еще и стоило смотреть на белый свет.

Но прежде чем он погружался в это счастье свидания, бывал после укола короткий промежуток времени – полчаса, иногда чуть больше, – когда перед ним раздвигался широкий горизонт жизни, и он понимал, что знает всё и обо всем, и, как сопливому винтовому пацану на приход нужна баба, которую он будет мять и мучить до изнеможения, так ему был нужен собеседник, которому он откроет всю широту открывшегося внутреннему взгляду горизонта. Но собеседник никогда не появлялся, и Ляпа с сожалением думал, что, если бы ему дано было прожить иную жизнь, он мог бы быть великим мыслителем.

Впрочем, иногда на минуты прихода попадала Настасья Филипповна. Вчера, например, она пришла агитировать в пользу антропософии и принесла томик Сведенборга. Ляпа полистал книгу и рассмеялся: "Знаю я вашего Сведенборга, читал в далекой юности. Он злой псих – и ничего больше. Он считал, что память души всеобъемлюща, – правильно я помню суть его учения? И именно потому, что память всеобъемлюща, Сведенборг обещает, что после смерти вашу душу будут трясти (простите невольную рифму), как грушу, выбивая из нее показания. Послушайте, он же агент будущего КГБ, посланный в прошлое. Допрос, дознание – вот главное слово в его трудах. А после того как дознание проведено – всех по соответствующим загробным лагерям. Кого в общий режим, кого в строгий, а кого и по камерам адского "особняка" полосатого. Адские мучения по Сведенборгу – точь-в-точь как интрига земной жизни с ее борьбой за власть и насилием. Неужели Господь так жесток, чтобы после ада здешней жизни низвергнуть человека еще и в адскую жизнь с теми же порядками! С тем же скрежетом зубовным… А что же вы, любезная, мне Блаватскую не принесли? У Блаватской „посвященные“ – это какая-то тайная организация, тоже вроде КГБ: они одни только знают, что должно считать правдой, а что есть „клевета на советский (или божественный?) государственный и общественный строй“… Нет, нет, дорогая, оставьте мне неопределенность Евангелия, возможность разночтений и толкований, и всепрощение к тем, кто по-разному понимает благодать. Я так, например, полагаю". Он сам не читал ни Сведенборга, ни Блаватскую и не знал, кто они такие, но – удивительно! – почти слово в слово помнил и вот теперь произнес монолог, услышанный некогда в лагере от Маркиза. А вот перед кем и по какому поводу Маркиз выступал, он забыл…

С Настасьей Филипповной они в последнее время подружились: она подарила ему халат с шелковыми кистями, серебряную ложку, серебряную же коробочку для лекарства. Он обычно звонил ей после визита глухого, и она спускалась и приносила ему что-нибудь поесть и расхаживала по кухне и несла какой-то вздор о потусторонних силах, о медиумах, о кладе, точно заложенном здесь, в квартире, и что будто бы она давно уже слышит стуки полтергейста, указывающие, где клад находится. И если он позволит ей найти эти сокровища, она готова разделить их пополам. И он, уверенный, что она сумасшедшая, сказал, что она может взять себе всё. И вот сегодня утром она повела его к печи в зале и выдвинула два нижних изразца – так спокойно, словно сама сделала этот тайник, и показала черный бархатный мешок и в нем золото и камни. Тогда-то он и сказал, что ему ничего не нужно, кроме героина. И она сказала, что будет снабжать его лекарством до конца жизни и даже унесла мешок, но тут же вернулась: на лестнице сегодня дежурили какие-то подозрительные типы, пусть клад еще час-другой полежит там, где пролежал сто лет…

Всё. Сразу после ухода глухого Ляпа задвинул и опустился в кресло. Теперь сознание опять утрачивало ясность, и наступало время бесконечного путешествия в никуда – к Ней…

Ляпина покойная жена многие годы проработала костюмером в Театре мимики и жеста, в театре для глухонемых, и Ляпа, по вечерам приходя за ней, садился ждать в последних рядах на балконе, и поэтому если не все спектакли, то последние действия всех спектаклей знал превосходно.

Особенно ему запомнился финал "На дне". Обитатели ночлежки пели. И хотя это было, конечно, не голосовое пение, а пластический этюд на тему "Песня", у зрителя не было никакого сомнения, что он слышит протяжное, печальное мужское пение. И тут дверь быстро отворяется и вбегает Барон, и в отчаянии раскидывает руки, словно хочет обнять всех, и все вдруг замолкают, то есть замирают, и в наступившей тишине рот Барона раздирает беззвучный крик, обращенный не к людям, а вверх, к небесам. Продолжая кричать (полная тишина и в зале, и на сцене), он слегка согнутыми средними пальцами обеих рук попеременно касается груди и тут же двумя руками показывает назад, в дверь, туда, на пустырь: "На пустыре… там… Актер удавился!" Жест средних пальцев и есть имя – Актер. И всякий раз, когда он видел эту сцену, Ляпа думал, что выражение истинного горя, страха, отчаяния не требует слов. Это инстинктивные, "дословесные" реакции человеческой души, и слова здесь не нужны, они мешают, и только жест может вполне выразить то, что чувствует человек…

Жена погибла нелепо. В какой-то вечер, когда он не смог ее встретить, она, садясь с задней двери в пустой троллейбус, оступилась, водитель ее не увидел, ногу зажало дверью, троллейбус тронулся и, не останавливаясь (было поздно и пассажиров не было), проволок ее километра три по Первомайской улице. И только на той остановке, где ей и надо было бы выходить, он остановился и открыл двери, чтобы с передней площадки запустить веселую бухую компанию, перебежавшую дорогу перед самым его носом. Никто их них не посмотрел, что там валяется у задней двери, и троллейбус поехал дальше.

Ляпа и нашел ее тело с вытянутыми руками на мостовой, на решетке водостока. Не застав ее в театре, он бросился догонять ее и приехал уже со следующим троллейбусом. Кто-то из прохожих побежал к автомату вызвать скорую, но Ляпа, увидев то, что осталось от ее лица, сразу понял, что она умерла и что его жизнь кончилась тоже. Он укрыл ее голову своей ветровкой и сел рядом на бордюр тротуара и стал ждать, когда их вместе куда-нибудь заберут.

Его любовь к жене составляла главное содержание жизни: то есть он, конечно, ходил на работу в издательство, читал рукописи, разговаривал с авторами, с художниками обсуждал макеты книг, работал с верстальщиками; он писал стихи, в которых была ярко выражена гражданская позиция, читал их где-то и кому-то (иногда даже на каких-то митингах), слушал чужие стихи и высказывал свое мнение, но все это была внешняя сторона его жизни, тогда как главным было то, что они с женой каждый вечер под шорох ярко освещенных пустых троллейбусов, идущих в депо, шли пешком от театра до дома, и дома, на скорую руку поужинав, принимали душ и ложились в постель.

Он свихнулся, конечно же, свихнулся! – в стихах он стал описывать подробности строения и красоту ее женских органов и даже для описания самых глубоких, самых потаенных и сладостных недр ее тела находил точные и по смыслу емкие слова, – и он знал, что это еще никем и никогда не выраженная высокая поэзия, поэзия любви! Когда она умерла, а он уж совсем опустился, и, пытаясь заработать свой стакан водки, начинал читать собутыльникам что-то из тех стихов, они ничего не понимали, материли его и требовали Есенина: "Истаскали тебя, измызгали, – невтерпеж. Что ж ты смотришь синими брызгами? Или в морду хошь?" А теперь где они, те стихи? Нет их. Он их забыл. Только она их помнила, и когда он хорошо загружался, и она входила ему в кровь, и они вновь становились единым целым, она эти стихи вспоминала, и тогда они звучали, как небесная музыка, и он понимал, что там, где она, эти стихи будут звучать вечно…

15. Глина
В детстве ему поставили диагноз: умеренная умственная отсталость и эмоциональная глухота. Приезжала в детдом ученая баба-психолог из областного пединститута, длинная худая доска, беспрестанно курила и говорила хриплым басом. Была зима, окна были закрыты, и она прокурила всю пионерскую комнату: воспитанников к ней туда заводили по одному, перед каждым она клала чистый лист бумаги и заставляла нарисовать человечка – любого, какого хочешь. И потом беседовала. Глина (впрочем, ему тогда было лет десять, и звали его по фамилии – Пуго) любил рисовать и рисовал неплохо: его любимым сюжетом был бой двух боксеров – красного и синего: красный всегда посылал синего в нокаут, и на рисунках были различные стадии этого решающего момента: мощный прямой удар в голову, вот синий летит на пол, вот он валяется на полу, а красный торжествует, подняв обе руки, и вокруг орут зрители… Но курящая баба ему не понравилась, ей рисовать он не захотел и, чтобы поскорее отделаться, начертил, как малые дети чертят: "палка, палка, огуречик, вот и вышел человечек", – и когда дело дошло до беседы, на все вопросы («Кого ты нарисовал, мальчика или девочку? Это твой друг? Этот человек здоров? Он счастлив? Чего он хочет?») угрюмо отвечал: "Не знаю". Листок с этим рисунком и с диагнозом теперь хранился у него в кабинете в сейфе, как, впрочем, и все остальные документы, относящиеся к его пребыванию в детском доме: лет пять назад он командировал своего человека, профессионального следователя, и тот раскрутил его детдомовскую историю и по дешевке выкупил все бумаги.

Насчет умственной отсталости баба, конечно, малость ошиблась, но вот насчет эмоциональной глухоты она, видимо, была отчасти права. Глухота, может, и не глухота, но некоторую притупленность эмоциональных реакций он и сам за собой замечал. Ну, вот женщины… Конечно, бывало в жизни, что какая-то влекла его больше, чем другие, но он всегда мог спокойно отойти в сторону, уступить женщину другу, если тот уж очень загорелся, всегда мог лечь в постель с другой бабой – да ради Бога! – и это его вполне устраивало. Хотя и так бывало, что иная приживалась при нем надолго: и на год, и на два, – и говорила, что любит и что жить без него не может; но сам он к таким словам относился довольно безразлично, и даже если с бабой долго жил под одной крышей, никогда никаких обязательств на себя не брал, и если считал, что пришла пора расстаться, ни слова не говоря, уходил и не возвращался. В юридических текстах такие отношения называются сожительством, и таких сожительниц у него в жизни было четыре или пять. Дай Бог им счастья.

Но теперь он был официально женат – на вдове своего единственного настоящего друга (того самого, которого четыре года назад взорвали в «порше»). Как-то все само собой получилось. После похорон она попросила Глину пожить некоторое время в их доме в Переделкино, чтобы ей не страшно было с детьми. Так он и остался. Хорошая баба, на двадцать лет его моложе, добрая, нежная, детей строго держит, дети хорошие: было двое мальчиков, и с ним еще девочку родила. С домом, с прислугой хорошо справляется. Что еще нужно для счастливой семейной жизни – ей что нужно для счастливой жизни? Теперь все знали, что он женат, что у него очаровательная жена, дом, семья, дети. Но если начистоту, то упорядоченная семейная жизнь его сначала утомляла, а потом и начала раздражать, и в последнее время он почти совсем перестал бывать в Переделкине и семейные новости узнавал по телефону.

У жены был свой небольшой, но успешный туристический бизнес, и, как она там одна обходится, Глину не слишком заботило. Вряд ли у нее появится постоянный любовник: она в общем-то человек рассудительный и рисковать своим благополучием не захочет. Ну а если раз-другой и оттянется на каком-нибудь стриптизе, то он на это смотрит спокойно, и она это знает. Оба они современные люди, без предрассудков.

Но вот мысль, что любовник появится у Верки, приводила его в полную растерянность. Он, конечно, допускал такую теоретическую возможность, но дальше-то что будет? Замочить их обоих? Ну, тогда уж и себя: как ему жить? Эта любовь – ну просто какой-то сбой в его жизненном порядке, вывих души, не поддающийся осмыслению. Не мог же он всё случившееся понимать как обыкновенную привязанность к петуху, – такое он видывал много раз, особенно в лагере, но такое объяснение опускало его, оскорбляло, низводило до уровня какого-нибудь синего от наколок лагерника (с церквями о пяти куполах на груди и на спине), до уровня животного, воняющего потом и спермой. Нет, его роман был иного толка. Подобие ему он искал в высоких образцах и внимательно читал письма Оскара Уайльда юному любовнику: "Моя прелестная роза, мой нежный цветок, моя лилейная лилия... Мне предстоит узнать, смогу ли я силой своей любви к тебе превратить горькую воду в сладкую. Бывали у меня минуты, когда я полагал, что благоразумнее будет расстаться. А! То были минуты слабости и безумия… Даже забрызганный грязью, я стану восхвалять тебя, из глубочайших бездн я стану взывать к тебе…" Ну и так далее.

Но что по-английски, может, и звучит возвышенно, по-русски воспринимается как напыщенная чернуха. Что для английского аристократа годится, не приспособишь к безродному детдомовцу, к лагернику, пусть даже начитавшемуся книжек и окунувшему руки в золото Монте-Кристо. Вот простая ситуация: Верка уже две недели как исчез, ссылается на репетиции, даже в стрип-клубе взял отпуск, общаются они только по телефону, и Глине кажется, что голос его – милого друга? или попросту сожителя? – стал каким-то отчужденным, потерял былую теплоту. И что ж теперь? Пропеть ему: "Моя прелестная роза, мой нежный цветок…"? Нет, он не мог и не хотел думать о том, как ему вести себя, если Верка от него отвернется. Время покажет. Пока же на сегодняшний вечер он пригласил и Магорецкого, и Протасова в Кривоконюшенный, посмотреть возможности для репетиций, и попросил Магорецкого, чтобы он привел студентов, хотя бы тех, что жили в этом доме. Он надеялся, что увидит Верку, посмотрит ему в лицо, в глаза, и сразу успокоится: ну, репетиции, что поделаешь…

Совещание в "Президент-отеле" началось с того, что Президент пошел по кругу, здороваясь с каждым за руку. Подойдя к Глине, он хоть и протянул быстро свою маленькую и почему-то холодную ручку (с мороза, что ли?), но смотрел не в глаза, а куда-то в шею, в галстук, и тут же – еще не окончилось быстрое рукопожатие – перевел взгляд на следующего участника, и сразу прошел мимо. Все-таки в верхах Глину не любили, его прошлое вызывало сомнение, и еще сегодня утром не было решено, пригласят его или нет. По этому поводу в президентской администрации была полемика, и в конце концов дело решил один настойчивый голос "за" ("Чей бы вы думали? ФСБ", – смеясь, сообщил "свой" человек в администрации). В глубине души Глина, конечно, досадовал на всю эту кутерьму. Чем он так уж отличается от всех здесь присутствующих? Вот Президент приостановился около сибирского нефтяного принца и, доброжелательно улыбаясь, перемолвился парой слов. А ведь Глина точно знал – проведенное им расследование показало, – что как раз люди этого принца год назад увели у его ребят два цетнера героина, оставив семь трупов в луже крови… А вот у этого невысокого мужичка с тонким аристократическим лицом (банки, металл, рыба), возле которого Президент вообще задержался на целых полминуты, Глина сам (опять-таки, не сам, конечно, и не у него прямо – всё люди делают, исполнители) откупил хороший сегмент дальневосточного рынка наркотиков. И Глина хорошо знал, что оба эти деятеля, да еще и пяток других за этим столом, при случае, глазом не моргнув, дадут распоряжение мочить его, – и потом будут вытирать слезы на похоронной церемонии и публично выступать с гневными речами о недопустимости криминального разгула в стране…

Наконец все расселись, и наступила минутная пауза: все смотрели, как Президент, прежде чем заговорить, тихо переговаривается с руководителем администрации, который сидел рядом. И тут Глина вдруг ясно понял, что зря пришел сюда, что ему здесь не место и даже более того, что находиться здесь – стыдно. По крайней мере, ему стыдно. Приятно, конечно, что вот он наконец-то выбился в респектабельные и сидит за одним столом с Президентом и будет слушать, как влиятельнейшие люди России вслух размышляют о проблемах коррупции – такая сегодня тема, – и даже сам, когда придет его очередь, что-то скажет своим низким, мягким, хорошо поставленным голосом. Недаром же он когда-то учился: "Господа судьи! Господа присяжные заседатели"… Выбиться-то он выбился, но вдруг понял, что выбился он даже как-то слишком: не сюда выбился, в этот зал с богатыми хрустальными люстрами под потолком и мрачной статуей Фемиды (кого она здесь пугает? кого может напугать?), а сразу куда-то дальше – прочь из этого зала, из этого круга, и сидит не за одном столом со всеми, а где-то над ними, выше всех, выше малорослого Президента с холодными руками, чуть ли не рядом с Господом Богом, и на всё происходящее смотрит свысока. И даже не он, нынешний, смотрит – босс, вершитель судеб российской экономики и политики, – а мальчик шести лет от роду, круглый сирота, которого директор детского дома отдал на усыновление – или, попросту сказать, продал местному авторитету, татарину, чьи люди держали сбор милостыни на паперти известного на всю страну Заболотного Никольского монастыря, привлекавшего паломников чудотворной иконой Божьей Матери, покровительницы сирот и обездоленных.

Кто это из великих сказал, что все мы родом из детства? А если не было детства – откуда мы родом? Из вонючей ямы, которая зияет на месте детства. Два года мальчоночка работал "родимчиком", в жару и в мороз сидел на каменных ступенях или, опоенный снотворным, а то и водкой, спал, положив голову на колени своей "мамке", сильно пьющей старухе (да какая там старуха! вряд ли ей было больше тридцати), стремившейся незаметно вынуть из кружки и спрятать где-нибудь на теле рублик-другой, за что по вечерам пьяные хозяйские "быки", притащив на хату, где все ночевали вповалку, раздевали ее донага, пытаясь вытрясти из одежды запрятанные копейки, и жестоко били. Но она к этому времени обычно уже успевала крепко заложить и громко стонала и смеялась, когда ее валтузили ногами по полу, – она свое взяла, и остальное ей было до фени. Пусть хоть убьют. Так же точно она стонала и смеялась, когда ее, растянув прямо тут же на полу, насиловали вдвоем или втроем. Должно быть, умом тронулась… На мальчика, понятно, никто внимания не обращал. Да его, видимо, и вообще не считали здесь за живое существо: он был инвентарем этого бизнеса, расходным материалом, на который и тратиться особенно не имело смысла – кормить, одевать: чем хуже он выглядел, тем большую жалость вызывал у богомольцев, а значит, и подавали больше. "Ты счастливый, – сладко улыбаясь, говорила ему "мамка", – тебя похоронят в церковной ограде. Девочку, которая до тебя была, в церковной ограде ночью закопали. А кого в церковной ограде хоронят, тот праведник".

Его бы, может, вскоре и закопали, но в какой-то момент всю эту уголовную хевру замели: то ли какая кампания была объявлена, а скорее, ментам не отстегнули, сколько следует, и те отдали бизнес конкурентам. Но так или иначе, а его снова привезли в тот же детский дом, и здесь оформили как "первичного", неизвестно откуда поступившего ребенка. Оказалось, что никакие его бумаги не сохранились: директор детдома, оформив усыновление, тогда же и сжег все бумаги, пожар случился во флигеле, где была контора. Говорят, откуда-то приходили запросы, родители искали мальчика, но детдом отвечал, что из-за пожара никакие сведения не сохранились. Видимо, боялся директор, что его делишки раскроются. Он, поди, не одного так выдал на усыновление или на удочерение… И когда мальчик вернулся в детдом, его оформили как найденного на улице беспризорника без имени, без возраста. Это было уже тогда, когда детдом под свое кураторство взял секретарь обкома партии: приезжая сюда, он всегда напивался и плакал – жалко ему было здешних сирот, мальчиков и девочек. Он-то на правах "красного крестного" и дал вновь поступившему воспитаннику имя: хотел назвать мальчика в честь латышского партийного деятеля Арвида Яновича Пельше, близким знакомством с которым весьма гордился и которого хотел как-нибудь затащить сюда и показать образцовый детдом. Но поскольку "крестный" был сильно пьян и фамилии и имена-отчества смешались в его сознании, мальчика записали как Яна Арвидовича Пуго: перечить пьяному секретарю, поправлять его никто не осмелился. Тем более что такая фамилия тоже мелькала где-то в партийных святцах…

Когда посланный человек раскрутил всю эту историю, привез выкупленные бумаги и сказал, что директор детдома жив, что он на пенсии и живет в Рязани, Глина в тот же день сел в машину и поехал искать его. Сорок лет назад вроде бы не только запросы приходили, но и приезжала женщина, искала сына, и, поскольку документы сгорели, ей в лицо показали всех шести-семи летних пацанов, кроме него, потому что он, "родимчик" замученный, сидел в то время с кружкой на паперти или в смрадной избе смотрел, как намарафеченные скоты харят его потерявшую человеческий облик "мамку". Теперь он думал припереть этого директора: может, он что-то знает о той женщине, искавшей сына.

Увы, директор умер месяц назад. И Глина не поленился, поехал на кладбище, нашел его могилу и, к полному изумлению сопровождавшего его кладбищенского сторожа, встал на свежий холмик, расстегнул ширинку и обильно помочился… Теперь, вспомнив, в каком состоянии он тогда пребывал, Глина вдруг замотал головой и заулыбался.

"Вот я вижу, Ян Арвидович не верит этим цифрам. А напрасно", – сказал сибирский нефтяной принц. Он выступал и рассказывал, что один его знакомый давно уже пытается открыть магазин в Подмосковье, да все никак не откроет. Оказывается, нужны 137 подписей чиновников. Принц предлагал сделать так, чтобы подписей было не 137, а 10. "Ну и знакомый у тебя, – подумал Глина, – магазин открыть не может". "Да нет, нет, Густав Кириллович, я с вами совершенно солидарен", – сказал он, быстро включив и тут же выключив микрофон. "Ну, если здесь у нас не возникает противоречий, – сказал Президент, – перейдем к следующей проблеме. Я знаю, что у Максима Олеговича наболело в связи с безобразиями в рыбном хозяйстве. Пожалуйста, Максим Олегович", – сказал он, глядя в тонкое аристократическое лицо рыбного короля.

Господи, чем я занимаюсь, подумал Глина, обратившись глазами вверх на пышную хрустальную люстру. Сегодня Верка скажет, что я ему не нужен, и меня не спасут ни магазины, ни рыбные флотилии, ни благорасположение президентской администрации. И, знаете, это прекрасно, — вдруг подумал он, словно обращаясь к окружающим. Ему даже захотелось включить микрофон и сказать всем, что в жизни человека действительно важно только одно: любишь ты или нет. И не важно, насколько достоин тот, кого ты любишь. Достоин – не достоин: любовь не бросают на весы. Важно только, что любовь есть, что она жива. Цель любви – любить, и только. Даже если ради этого придется лишиться всего, что составляло смысл твоей жизни до сих пор. Всего без исключения! Осознав это, он вдруг понял, что попал в ту же сладкую ловушку, о какой читал у Оскара Уайльда: когда-нибудь придет время, и он с глубокой печалью скажет, что у него ничего нет, и даже самой любви уже нет, но сам он, благодаря пережитому чувству, стал совсем другим человеком. И это преображение человека любовью – не важно, какой: счастливой или несчастной – и составляет смысл жизни. Разве не так? И отгоняя эти несвоевременно пришедшие мысли, он снова улыбнулся и замотал головой. "Особенно приятно, что наше встреча продемонстрировала не только глубокое понимание проблем, – Президент озвучивал свое заключительное слово, – но и отличное настроение участников (говоря это, он явно смотрел в сторону широко улыбающегося Пуго Яна Арвидовича). А если у руководителей бизнеса хорошее настроение, значит, и в экономике дела идут неплохо".

Совещание закончилось, и это было полной неожиданностью для Глины. Все это время он пребывал одновременно в двух мирах: в одном он слушал чужие речи, даже реагировал, сам говорил, отвечал на вопросы, с которыми к нему обращался Президент… но в другом ничего этого не было: здесь жил несчастный шестилетний ребенок, который всей душой был предан Верке и которому никто, кроме Верки, не был нужен. "Ты, Глина, отлично говорил, но что-то неважно выглядишь. Не заболел?" – заботливо спросил сибирский принц, когда они, выйдя из зала, присели тут же в холле, чтобы перетереть маленький вопросик – насчет цены поставок подсолнечного масла в нефтедобывающие регионы. "Душа скорбит, друг мой, – печально прикрыв глаза, сказал Глина. – Кто может оставаться здоров, глядя на страдания нашей Родины?" "Тебе бы всё шутить", – принц неодобрительно покачал головой: о "страданиях нашей Родины" он со всей серьезностью только что говорил на совещании.

Потом его еще остановил рыбный король, и они выпили по чашке кофе, и, хотя на фуршет он не остался, всё вместе и без того сильно затянулось, и в машину он сел уже в одиннадцатом часу. А с Магорецким и Маркизом договаривались на восемь. Впрочем, ехать было недалеко, минут десять, да и когда договаривались, решили, что все будут ждать его в квартире на первом этаже, где жили студенты, и оттуда вместе поднимутся на второй: Глина распорядился, чтобы там кто-нибудь был и чтобы квартира была открыта.

Машины оставили на улице, и два телохранителя быстро прошли в арку и дальше во двор, и Глина пошел за ними. Его попросили не торопиться, но он сказал, что и так опаздывает. Дом стоял в глубине темного двора, и в окнах нигде не было света. Глина посмотрел наверх и в сумерках увидел, что на самом верхнем этаже одно из окон наполовину открыто. И кто-то из охраны, наверное, тоже увидел это приоткрытое окно, и закричал что-то, и бросился, чтобы повалить Глину на землю и закрыть собой, но прежде чем он долетел, Глина увидел легкую вспышку и понял, что это выстрел. И тут же сразу, совершенно без перехода, как переключают каналы телевидения, сознание его переключилось, и он увидел, что перед ним бескрайнее заснеженное поле, залитое чуть лиловым светом низкого солнца, висящего над горизонтом где-то сзади, – такой из-за спины вперед уходящий свет и такое бескрайнее поле, уходящее в вечность, он видел на севере, в тундре… И впереди идут два солдата с винтовками старого образца, а он плетется за ними. Он знает, куда и зачем они идут, но не думает об этом, потому что у него нет сил думать. Солдаты разговаривают между собой. Он видит их только со спины, но знает, как они выглядят. Один – огромный мужик, и лицом, и статью, и голосом похожий на батюшку, настоятеля Заболотновского Никольского монастыря. Второй – молоденький солдатик – ну точь-в-точь артист Збруев. Говорит в основном, батюшка-настоятель а молоденький Збруев только восторженно восклицает: "Во, бля!" "Запомни, у разных национальностей разные черепа. Вот ты когда-нибудь шведу приводил приговор? Нет. А я приводил. У шведа самая аккуратная дырочка остается, и чистенькая. У немцев и у татар, у тех почему-то всегда навылет получается, неряшливо. И как ни старайся, всё будет одинаково. Ну, наши русские – это по-всякому. Тут никакой строгости нет… А вот интереснее всего – это у жидов. У них почему-то череп всегда на мелкие осколки разлетается. Как от взрыва – в разные стороны. Вот сейчас увидишь. Хочешь на пайку спирта заложимся?" Они остановились и повернулись к Глине, и он остановился тоже. "Всё, сладкий мой, пришли, – сказал батюшка. – Сейчас отмучаешься… Последнее желание есть?" Солдат Збруев засмеялся: «И никто не узнает, где могилка моя», — пропел он. «Узнает, — неожиданно мягко сочувственно сказал батюшка, — сын узнает.» Почему – сын, – подумал Глина. – Откуда сын? У меня же нет сына… И тут он понял, что он-то и есть сын. А расстреливают... И в этот момент батюшка-настоятель выстрелил.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Похожие:

Лев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога iconЛев Данилкин / Ответы: Виктор Пелевин
Пелевин исключительно по электронной почте. Главный российский писатель недоволен из-за того, что рецензия на роман в «Афише» вышла...

Лев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога iconЛев Лунц На Запад!
В 1919 году, после величайшей в мире войны, в разгар величайшей в мире революции, молодой французский писатель Бенуа выпустил роман...

Лев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога iconКонкурс пианистов «Играем Баха»
Межрегиональный фестиваль искусств «Играем Баха» (далее – Фестиваль) проводится на территории города Костромы с 25 февраля по 28...

Лев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога iconТемы вкр лирический герой Н. Гумилева Герои лирики Н. Гумилева Н....
Концепция человека в драматургии М. Горького и А. Чехова («На дне» и «Вишневый сад»)

Лев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога iconПолемика по-поводу публикации документов о колонии им. М. Горького
Рецензируемый двухтомник документов и материалов о Полтавской трудовой коло-нии им. М. Горького (1920-1926 гг.)

Лев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога iconУпотребление отрицательных префиксов у русских наречий
Евгений никогда был в Бразилии (вместо Евгений никогда не был в Бразилии), *Иван Сергеевич сегодня крайне доволен (вместо Иван Сергеевич...

Лев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога iconНаправление в литературе и искусстве XX века, объединяющее
В мировой литературе к Авангардизму относят дадаизм, сюрреа­лизм, драму абсурда, так называемый «новый роман». В русской литературе...

Лев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога iconУтверждаю Директор Научной библиотеки им. М. Горького Мацнева Н. Г. Согласовано
Библиотека факультета международных отношений отраслевой отдел Научной библиотеки им. М. Горького Санкт-Петербургского государственного...

Лев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога iconС ловесность у стная письменная устное народное творчество нумизматика...
В этом случае роман будет считаться видом художественной литературы, а жанрами различные разновидности романа, например, приключенческий,...

Лев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога iconРабочая программа по внеурочной деятельности для учащихся 2 класса...
«Юные музееведы» составлена на основе «Примерной программы внеурочной деятельности. Начальное и основное образование/[В. А. Горский,...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:


Литература


При копировании материала укажите ссылку ©ucheba 2000-2015
контакты
l.120-bal.ru
..На главную