Лев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога






НазваниеЛев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога
страница11/11
Дата публикации03.02.2018
Размер1.7 Mb.
ТипДокументы
l.120-bal.ru > Документы > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

16. Магорецкий

"Я, дорогой мой Сёма, в молодости, еще до института, три года болтался без дела. Никуда не мог поступить. Дворником устроился, чтобы иметь свою комнату и жить отдельно от родителей – вот здесь, за углом, в двух минутах отсюда, в полуподвале отличная была хата — метров тридцать размером. Называлась у нас "Семь ступеней вниз". На дне жил, без кавычек. Народу всегда полная хаза: мазилы какие-то непризнанные, лабухи, просто фарца залетная. И квасили, и травка уже тогда появилась — курили, ну и, понятно, дрючка перекрестная. Не все хиппи, но хипповатые. Когда спал, не знаю. С кем – не помню. На все сил хватало. Я был компанейский малый, такой … кент из кентов. Меня уже тогда звали Великий Маг… Я не хвастаюсь, напротив, я хочу тебе сказать, что я не избранный. Знаешь, "много званых, но мало избранных". А я поначалу даже и званым-то не был. Четыре года в разные вузы поступал, пока поступил. И во ВГИК пытался, и в ГИТИС, и в "Щуку", и в "Щепку". Но ведь поступал же, не бросил! И всю последующую жизнь выползал из собственного говна. И сейчас еще не вполне выполз", – Магрецкий замолчал, потому что Протасов встал, чтобы снять чайник с огня и заварить кофе. Было, должно быть, часа три ночи. Сна ни в одном глазу, но для того чтобы поддерживать тонус, кофе надо было заваривать каждые полчаса.

Как и договаривались, вчера они пришли сюда к ребятам в Кривоконюшенный к восьми вечера. Ждали Глину. Было известно, что он на совещании у Президента, телефон его был отключен и в восемь, и в девять, и в половине десятого. В десять и звонить, и ждать перестали, а поскольку выпивать начали сразу, как пришли, то встреча обещала плавно превратиться из делового свидания в товарищескую попойку. Спасибо Протасову, теперь он знал, куда идет, и принес с собой большую сумку с выпивкой и закуской. Не сам, понятно, принес, шофер, надрываясь, клонясь на один бок, притащил за ним, притащил и уехал: Протасов предполагал, что ночевать останется у Тёлки… И все-таки вечер с самого начала как-то не заладился. В десять собрался и уехал Верка Балабанов: сказал, что ему надо сегодня быть в стрип-клубе. Тут же встала и ушла Тёлка: у нее там что-то произошло с хозяйкой, и ее надо было проведать. Она обещала вернуться, но, кажется, так больше и не пришла. Или приходила и опять ушла, но это уже позже, много позже... Гриша и Василиса, понимая себя хозяевами, мужественно развлекали мэтров разговором – в основном по теме дипломного спектакля, – но чувствовали себя неловко. И гости это тоже ощутили и собрались было уходить, и разлили по последней "на посошок", но в этот момент мобильный в кармане Протасова заиграл вечного Моцарта. Протасов сидел за столом и, прижав коробочку телефона к уху, слушал, что ему там говорят, и что-то тихо спрашивал, и все видели, что лицо его становится серым. Все молчали. Поговорив и спрятав телефон, Протасов взял было рюмку с водкой и хотел что-то сказать, но вместо этого поставил водку на место, налил полстакана коньяка и выпил.

"Глину убили, — сказал он наконец. – Полчаса назад, здесь у нас во дворе, прямо за дверью"…

Во двор их не выпустили. Там уже работали следователи, милиция, какие-то еще службы, двор был освещен сильными лампами, и по темным стенам окружающих домов метались гигантские тени. Кто-то фотографировал, и время от времени суетящиеся люди словно застывали на миг в свете голубой вспышки. Вообще все это было похоже на киносъемки. Темное тело героя фильма лежало прямо посредине двора. Магорецкий и Протасов постояли минуту в дверях подъезда и вернулись в квартиру.

"Теперь нам есть что делать, – сказал Магорецкий. – Мы будем пить за упокой. А вы, ребята, идите-ка спать, – добавил он, видя ужас и отчаяние в глазах Василисы и растерянное лицо Гриши Базыкина. – Идите, и нам без вас будет спокойнее…"

Оставшись одни, действительно выпили за Глину. Хороший был мужик, жить бы ему еще и жить… но больше о нем и не вспомнили ни разу. Говорили о своем. Так беседовали, словно давным-давно были знакомы. И даже дружны. Впрочем, говорил в основном Магорецкий, а Протасов обслуживал его монолог, подливая коньяку и заваривая кофе.

"Папа очень переживал, что у меня ничего в жизни не получается. Мой бедный папа, мой старый еврейский папа так и умер, уверенный, что из меня уже ничего путного не выйдет. Я взрослым был, институт окончил, женился... Ну, конечно, меня в то время "Правда" замочила, назвали "театральным хиппи", я вел кружок в каком-то сраном клубе, и все понимали, что со мной все кончено. "Поставь "Кремлевские куранты", и они от тебя отстанут, и ты сможешь работать в театре", – ему важно было, чтобы я вернулся в систему. Он всю жизнь был в системе, и никак иначе не представлял себе... Правда, систему эту он имел как хотел. Всюду у него были друзья и знакомые. Он был то, что называется блатмейстер. Если в театр, то на лучшие места, если на футбол, то чуть ли не в правительственную ложу, если в санаторий, то в санаторий Совета Министров. А по должности он был скромным строителем, инженер-строитель, жилые дома строил, но в последние годы работал в закрытом конструкторском бюро, и там его скромная должность громко называлась "заместитель генерального конструктора по строительству". И когда он умер, в "Вечорке" что ли, они дали такое маленькое сообщение "с прискорбием" о смерти "заместителя генерального конструктора Магорецкого". И всё. И старые знакомые звонили в изумлении: о нем ли это? "Ну, Венька – заместитель генерального! Даже после смерти взял больше, чем полагалось." В то время было четко расписано, кому что полагается. И каждый стремился ухватить побольше.

Я очень любил отца. Он был еврей, некрещеный. За некрещеных молиться вроде нельзя. Но я молюсь: "Упокой, Господи, душу раба твоего некрещеного Вениамина". Ничего, молитвы не пропадают. И мою молитву Господь куда-нибудь пристроит… Когда отец умер, я как-то совсем потерялся. Весь день рыдал, как ребенок. Иду по улице, и вдруг подступает, и я начинаю рыдать – взрослый мужик, под тридцать уже. Или в магазине в очереди стою… Поминки надо было устраивать, по магазинам ходить, и я хожу и рыдаю. И у меня от слез лицо как-то изменилось, какая-то гримаса на нем застыла, словно я улыбаюсь. И все считали, что я рехнулся: у человека отец умер, а он ходит и улыбается блаженно. Или рехнулся, или мерзавец бездушный…

Ты вот спрашивал, почему я в Японии не остался или почему японскую любовь сюда не привез… А я тебе расскажу. Ты вот налей, и я тебе расскажу… Ну, давай, светлой памяти Пуго Яна Арвидовича. Нет, это черт знает что. Это надо же, что с человеком сотворили: по-человечески и помянуть некого… А ведь его при рождении, может, крестили…Говоришь, обрезанный? Ну, все равно, имя-то дали ребенку… Ладно, Господь разберется, за чей вечный покой мы тут выпиваем. Господь вообще во всем разберется правильно. И Господь Вседержитель, и Пресвятая Дева Мария (тут он широко перекрестился)… Ты вот говоришь, японская любовь… Я ведь тебе про это и рассказываю… Ну вот, отец у меня умер, он перед этим болел, инфаркты и всё такое. Умер он дома, во сне, как праведник, и важные люди у него на предприятии решили, что в морг его можно не возить, вскрытие не делать. Наняли старушек возле церкви, те его обмыли, обрядили, мужики с предприятия гроб привезли, и гроб с телом оставили на ночь дома, на обеденном столе. А мать одна ночевать боится, квартирка маленькая, жутко ей. И попросила меня, и мы с женой приехали. А нам спать негде, – две комнаты всего в квартире, – и нам спать только на диване, где он умер, в комнате, где он теперь на столе лежит… Постелили, легли, а меня колотит, спать не могу. Жена меня гладит, жалко ей меня. И тут я ее захотел, – так сильно, как, может быть, никогда никого в жизни не хотел, и она мне дала – поняла, что мне это необходимо. Папин труп в гробу, а мы диваном скрипим… И я после этого успокоился и уснул… Так вот я тебе скажу: не дай мне Бог когда-нибудь так полюбить, что придется с женой расстаться. Лучше мне умереть, чем так рвать сердце. Мне сорок пять. Или сколько мне? Да, сорок семь. Бывало, что я был раздавлен, растерт, уничтожен, и она была со мной, и без нее я бы погиб… Вот и вся японская любовь…"

Часа в четыре вернулся Верка и увидев, что гости сильно пьяны, тут же ушел спать на таксишникову тахту. О Глине он, видимо, ничего не знал… В какое-то время, – они даже не отметили когда, – приходила Тёлка. Побыла с ними минут пятнадцать, тоже, видимо, поняла, что этим двоим сейчас никто не нужен, и исчезла. Наверное, тоже спать пошла.

"А теперь что, теперь я мастер, – Магорецкий продолжал свой бесконечный монолог. Протасов слушал, не отрывая от него давно уже ничего не видящих глаз. – Я силу свою знаю и знаю свою цену. И знаю, что именно я сделал плохо, из рук вон… Но я всё умею. По крайней мере умею всё, что хочу… ("Мне по душе строптивый норов артиста в силе: он отвык от фраз, и прячется от взоров, и собственных стыдится книг", – раскачиваясь в такт, продекламировал Протасов. Ему было хорошо.) Слушай, Маркиз… А почему ты Маркиз? Ты Семен Протасов, известный журналист, я тебя знаю, читал. Ты русский интеллигент Сёма Протасов, который знает все стихи и все интеллигентские правила и примочки… Этих Протасовых в каждом театральном поколении… Посмотришь кругом – одни Протасовы… У тебя театральная фамилия, и ты должен понять, что театр – это игра. Игра – и больше ничего. И все, что вокруг театра – игра. Играем Горького, Чехова, самих себя играем. Горе играем, радость. А у игры нет цели, кроме самой игры… Если, конечно, это не соревнование… Но в театре не бывает соревнования… И ты велик только тогда, когда приходишь в эту игру с новыми, своими правилами. ("А где же правила, которые установил Господь? – вдруг строго спросил Протасов, словно проснулся. – Господь Вседержитель и Пресвятая Дева Мария?") Ну-ка, Сёма Протасов, скажи мне, скажи скорее, а какие правила установил Господь? – с подозрением глядя на собеседника, спросил Магорецкий. – Ты скрижаль с заповедями таскал? («На каменное плоскогорье!» - прокричал Протасов.) Разбудишь хозяев, – сказал Магорецкий. – Правила есть, но нам они неведомы. Каждый трактует по-своему… Но одни трактуют уже хорошо известное – и в третий, и в пятый, и в сто тридцать пятый раз, а другие приходят и приносят абсолютно новые правила. И новые правила создают новый порядок в мире несовершенства. Гений вносит в мир новый порядок. В мир театра, в мир музыки, в мир политики, какой там еще мир существует? И люди со временем убеждаются, что именно эти правила и лучше. С этими правилами и игра интереснее, и выигрыш больше. А впрочем, мне лично выигрыш не важен. Важен только сам процесс игры… Да не тревожься, Сёма, я тебе обещаю: поставлю я им этот диплом. И театр у меня будет. И мы этим спектаклем театр откроем. Сегодня помимо Глины, царствие ему небесное (он опять широко перекрестился), было два предложения. И оба хороши… О, Боже, ну пусть катится эта твоя Тёлка в свой вонючий Париж… Ну, прости, прости ради Бога, она действительно хорошая девочка. А где она? Она же тут только что была. Ушла спать… Ладно, все в порядке, я ее люблю. Правда, я ее люблю. И она очень, очень способная. Еще раз: о-ч-чень! Но это совершенно ничего не значит. Таких способных – с задатками гениальных актрис – ну уж по крайней мере по одной на каждом курсе каждого театрального вуза. Но… как бы тебе это объяснить… Раневская или кто там еще… Марлен Дитрих, что ли… это не только гениальные актрисы – это личности гениальные… Вот Гриша Базыкин, этот вот мальчик, который там, за стеной спит, обняв свою Василису, – вот у него задатки гениальной личности. Он дерзкий, но добрый и спокойный. Вот увидишь, он меня превзойдет, потому что он меня добрее. И спокойнее ("Учитель, воспитай ученика, чтоб было, у кого потом учиться" – пробормотал Протасов. Силы были на исходе. Сутки прошли с тех пор, как Магорецкий завтракал с Глиной, а Протасов пил здесь с ребятами кофе и рассуждал о Михалкове и Хамдамове – и какие сутки! Теперь надо добираться домой, а для начала просто выйти на воздух.)

Решили, что Протасов поднимется на минуту к Тёлке, а Магорецкий пойдет ловить какую-нибудь машину. Когда он вышел из подъезда, было уже часов семь утра и вполне рассвело. Во дворе было пусто, и хотя снег кругом было истоптан десятками ног, в том месте, где ночью лежало мертвое тело, остался белый незатоптанный островок. Возле него стояла Младая Гречанка. "Смотрите-ка, розовые лепестки на снегу. Как красиво!" - сказал она, обернувшись и узнав Магорецкого. "Да, да, - сказал он, - очень красиво". Он взял ее под локоть и повел прочь. Он-то сразу увидел, что это не розовые лепестки, а мелкие окровавленные осколки черепа.


17. Ляпа

Из своей серебряной коробочки, постучав углом ее о подоконник, чтобы ничего не прилипло к стенкам и к донышку, он вытряхнул все до пылинки. Руки дрожали, и малая толика серого порошка все-таки просыпалась на тетрадный лист, который обязательно входил в состав его приблуда и который он, начиная химичить, всегда аккуратно раскладывал на подоконнике. Ценнее этого порошка в его жизни ничего не было, и, если бы он мог увидеть молекулу героина, он бы и ей не дал затеряться. Впрочем в этот раз в ложке и без того было раза в три больше его обычной суточной дозы. Этого должно хватить. Он посмотрел спиртовку на просвет и увидел, что в ней сухо. Но фитиль еще был влажным – на раз хватит. Последний раз. Вот и хорошо, ничего не остается. И в этом была успокаивающая гармония – гармония ухода: он уходил и не оставлял ничего лишнего. Ничего, что могло бы зацепить его, задержать… Как обычно, крича от боли и матерясь, он всё, до упора, "задвинул" по больной, исколотой и изъязвленной вене и издалека бросил свой фартовый баян в кухонную мойку и услышал, как он, разбившись, разлетелся осколками. Это его баян, часть его души, и он никому не должен достаться. Теперь надо было пойти и принять душ. Так он загодя решил: он знал, что, когда все будет кончено, никто его обмывать не станет, и он уже теперь, лучше все сделает сам: примет душ и в халате вернется в свое кресло и здесь будет ждать, когда его "загрузит"…

Но он уже и под душем хорошо помылся, и в кресле давно сидел, а ему все не вставляло. Впрочем, это его не тревожило: он знал, что лекарство отличное, и в конце концов его загрузит, обязательно загрузит. "Меня не грузит, но загрузит… Меня не грузит, но загрузит, - повторял он про себя, и в другое время эта строка могла быть началом стихотворения. – Меня не грузит, но загрузит, тара-та-та-та тара-та". Загрузит, загрузит, он хорошо разогнался. В жаргоне наркоманов образное понятие разогнался ему особенно нравилось. Сегодня он сам разогнался до смертельной дозы. Осознанно разогнался, и уже никто его не остановит.

Вот и хорошо, вот и загрузило. Теперь он утратил ненужное тело и заполнил собой, своей легкой пустотой весь объем огромной квартиры. Он сам стал объемом, пространством, пронизанным светом. Это освобождение от тела и было счастьем. Но в этом пространстве в лучах света, нарушая абсолютную гармонию пустоты, иногда быстро возникали люди – возникали из ниоткуда и пропадали в никуда, – даже не люди, а только лица: они вдруг проявлялись и плавали в светлой пустоте размытыми желтыми пятнами, и он различал их нечетко, словно из-под воды. Иногда он слышал звук речи и по интонации догадывался, что это к нему обращенные просьбы или угрозы, но в чем их смысл, он не знал, да и знать не хотел. Время от времени пространство переворачивалось, и тогда бестелесные лица плавали вверху или, наоборот, внизу. И он понимал, что переворачивается не только пространство, но и время, потому что одни и те же люди появлялись по несколько раз, – как если бы снова и снова возвращались кадры однажды уже просмотренного фильма. Вот через все пространство приплыло и потом несколько раз вернулось и опять, опять повторило тот же путь размытое лицо Настасьи Филипповны, и рядом с темно-желтым пятном ее лица плавали ее сухонькие старческие кулачки, и он догадывался, что она хочет ударить его, она, видимо, не знала, что ударить его нельзя, потому что теперь он всего только пустота, занимающая объем квартиры, а бить пустоту бессмысленно. В какой-то момент рядом с ней стало плавать белое пятно – лицо каркающего глухого. Но решить наверняка, действительно ли эти люди возникали в его пространстве или это только какое-то воплощение его собственных мыслей об этих людях, он не мог. Так явилась Тёлка и вскоре исчезла, и он уже не был уверен, что она вообще появлялась. Хотя он даже разговаривал с ней, и ласкал ее, и утешал, потому что она – пьяная и обкуренная – рыдая, жаловалась, что она – товар и что никто ее не воспринимает как человека. Но она – человек. А там внизу двое пьяных мужиков даже не заметили, что она пришла к ним. И только у него, у Ляпы, есть душа. И она любит его. И она поцеловала его, и он ощутил ее влажный поцелуй, и она сказала, что хочет его, и тут он снова почувствовал свое тело, и увидел, что полулежит в кресле, распахнув халат, и она, наклонив к нему лицо, пытается вернуть ему мужскую силу, и ей это удается… Но куда и в какой момент она исчезла, он так и не отметил. Да и была ли вообще… И вдруг он понял, что она осталась здесь навсегда, и что их теперь трое: он, всеобъемлющая душа его любимой и колышащийся свет Тёлкиной души. И он знал о ней все. И знал, что сейчас она, обняв подушку, спит у себя там, на третьем этаже. И знал, что именно ей снится – так, словно сам видел этот сон…

А снилось Тёлке, что она попала в дом престарелых. И там ее встретил старый князь. Или даже не сам встретил, а ее к нему послали. Князь сидел в кресле-качалке на освещенной солнцем летней веранде и курил трубку. На нем были какие-то свободные белые одежды, какие носят богатые индусы. Князю было лет сто пятьдесят. Там были и другие старики и старухи, но моложе, лет по сто. Вот они-то толпой и встретили Тёлку при входе и послали к князю: "Иди работай, чем зря болтаться", – сказали ей строго. Князь курил трубку и шил мешки. Левой рукой он чуть раскатывал штуку полотна и правой тут же легко отрывал кусок по размеру обычного мешка. Потом складывал ткань вдвое и большой иглой сшивал с трех сторон, оставляя наверху небольшой проем, который закрывался кожаным клапаном и застегивался на пуговицу, обтянутую черной кожей. Через этот проем, отстегнув клапан, Тёлка должна была набивать мешки гречкой с мясом. Плотно набивать: просунуть руку в мешок и кулаком утрамбовывать, чтобы побольше поместилось. Гречку она жарила на сковороде тут же, под руководством князя: он стоял рядом и, казалось, несколько раздраженно пальцем указывал, куда двигать сковородку. Тёлка держала сковородку то над открытым огнем – и тогда гречневые зерна, приятно потрескивая, лопались, – то над кипящей водой, и тогда зерна размягчались, но все-таки не превращались в кашу, а оставались такими, что их можно было ссыпать. В гречку добавлялось белое куриное мясо, но откуда оно бралось, Тёлка не заметила. Князь тоже набивал мешки и торопил ее. Да она и сама старалась всё делать побыстрее, потому что ей очень хотелось есть, а есть князь не разрешал: сначала надо было набить мешки и отнести их в дом, и там их ждали три древние старухи, по-видимому сестры. Одна из них была чуть моложе. Или казалась моложе, потому что она единственная двигалась и говорила, тогда как две другие дремали в креслах. "Сегодня вы что-то долго, дорогой присяжный поверенный", – сказала бойкая старуха и беззвучно засмеялась, бесстыдно обнажая красные беззубые десны. И две другие старухи, не открывая глаз и не меняя положения в креслах, тоже беззвучно засмеялись, широко раскрывая свои беззубые красные рты. "Помощники такие", - недовольно пробурчал князь. Тёлка поняла, что это она плохая помощница, и хотела поторопиться, но сделала какое-то неловкое движение, и мешок, который она несла на плече, зацепился за угол, лопнул, и из него вдруг густой струей потекла кровь… Ничего, подумала она, кровь – это к родне, и ничего больше, – и, поняв это, она во сне повернулась на другой бок и дальше спала без сновидений…

"Ничего, кровь – это к родне", – повторил Ляпа, и с тоской понял, что он-то просыпается, что из глубин счастливого подсознания его быстро и жестоко выносит на поверхность жизни. Он возвращается. Нет, не хочу, подумал он и проснулся окончательно.

18. К последнему акту
К ним стучали, но просыпаться не хотелось. За дверью в коридоре громко говорили сразу несколько человек – все разом. Но особенно выделялся высокий и крикливый голосок милицейского старлея: "Я ничего не знаю. Сказано, что сегодня начинается снос. К десяти часам приедут машины. Дом надо освободить!" Что-то возражал Балабанов, но его почти не было слышно. И вдруг где-то в конце коридора, должно быть, у входной двери, громко, во весь голос закричала Тёлка: "Вы… иди… идите сюда! На втором этаже… там… Ляпа… повесился!"

Гриша Базыкин повернулся на бок и погладил жену по щеке. "Просыпайся, моя любимая", – сказал он. "Что там?" – спросила она. "Всё то же, – сказал Гриша, – играем Горького ".
Апрель 2003,

Москва

Содержание

1. Вместо пролога

2. Тёлка

3. Протасов

4. Магорецкий

5. Глина

6. Ляпа

7. Тёлка

8. Протасов

9. Настя

10. Магорецкий

11. Глина

12. Протасов

13. Тёлка

14. Ляпа

15. Глина

16. Магорецкий

17. Ляпа

18. К последнему акту

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Похожие:

Лев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога iconЛев Данилкин / Ответы: Виктор Пелевин
Пелевин исключительно по электронной почте. Главный российский писатель недоволен из-за того, что рецензия на роман в «Афише» вышла...

Лев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога iconЛев Лунц На Запад!
В 1919 году, после величайшей в мире войны, в разгар величайшей в мире революции, молодой французский писатель Бенуа выпустил роман...

Лев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога iconКонкурс пианистов «Играем Баха»
Межрегиональный фестиваль искусств «Играем Баха» (далее – Фестиваль) проводится на территории города Костромы с 25 февраля по 28...

Лев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога icon«Публицистика А. А. Блока и М. Горького 1917 1918 годов ( «Интеллигенция...
А ведь при работе с литературным произведением, особенно с публицистикой и критическими статьями, вполне обоснована отработка навыков...

Лев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога iconТемы вкр лирический герой Н. Гумилева Герои лирики Н. Гумилева Н....
Концепция человека в драматургии М. Горького и А. Чехова («На дне» и «Вишневый сад»)

Лев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога iconПолемика по-поводу публикации документов о колонии им. М. Горького
Рецензируемый двухтомник документов и материалов о Полтавской трудовой коло-нии им. М. Горького (1920-1926 гг.)

Лев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога iconУпотребление отрицательных префиксов у русских наречий
Евгений никогда был в Бразилии (вместо Евгений никогда не был в Бразилии), *Иван Сергеевич сегодня крайне доволен (вместо Иван Сергеевич...

Лев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога iconНаправление в литературе и искусстве XX века, объединяющее
В мировой литературе к Авангардизму относят дадаизм, сюрреа­лизм, драму абсурда, так называемый «новый роман». В русской литературе...

Лев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога iconУтверждаю Директор Научной библиотеки им. М. Горького Мацнева Н. Г. Согласовано
Библиотека факультета международных отношений отраслевой отдел Научной библиотеки им. М. Горького Санкт-Петербургского государственного...

Лев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога iconС ловесность у стная письменная устное народное творчество нумизматика...
В этом случае роман будет считаться видом художественной литературы, а жанрами различные разновидности романа, например, приключенческий,...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:


Литература


При копировании материала укажите ссылку ©ucheba 2000-2015
контакты
l.120-bal.ru
..На главную