Лев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога






НазваниеЛев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога
страница7/11
Дата публикации03.02.2018
Размер1.7 Mb.
ТипДокументы
l.120-bal.ru > Документы > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

10. Магорецкий

Магорецкий был гением репетиций. Он любил работать с актерами, любил своих актеров. Человек довольно замкнутый, немногословный, не глядящий на собеседника, редко улыбающийся – на репетициях он совершенно раскрывался, темное лицо его преображалось и просветлялось, он ловил взгляд актера, с которым работал, много и точно говорил, громко радовался и громко огорчался, иногда, барабаня кулаками по столу, заразительно хохотал, иногда, разъясняя актеру суть трагического момента, смотрел на него глазами, полными слез. Его режиссерские разработки на бумаге имели вид скупых набросков и графических схем – всего лишь план будущей работы. По-настоящему творил он только на репетициях. Здесь была его жизнь, его игра, его работа, его вдохновение. Вне репетиции его мучила тоска, и чем старше он становился, тем чаще обыденная внерепетиционная жизнь воспринималась им лишь как цепь скучных, но обязательных действий по организации и обеспечению его любимой репетиционной игры.

Готовый и выпущенный спектакль радовал его только на премьере – и ни днем позже. Спектакль вышел – значит, ушел прочь. Это все равно что опубликованная книга, выросший ребенок, некогда любимая женщина, к которой ты охладел и отпустил без особого сожаления. Спектакль тебе уже не принадлежит, он живет своей жизнью. Можно, конечно, посмотреть из зала и третье, и пятое, и десятое представление – и сделать свои замечания. Но это не творчество, это работа редактора или корректора. Дело, конечно, нужное, но кровь остается холодной и сердце не закипает, тут работа рассудка. Все уже сделано.

Но если из-за какой-то внешней причины работа над спектаклем вдруг прервана, если резко остановлено это захватывающее вихревое движение репетиционного творчества, если уже возникшая, выстроенная гармония текста и речи, жеста, движения каждого актера на сцене, общей пластики действа, соотношения мизансцен, устоявшихся схем и постоянных импровизаций, – если вся эта симфония смыслов, которая и зовется готовым спектаклем и победный финал которой еще не сыгран, но звучит в сознании режиссера, если весь этот праздник, все это карнавальное кружение вдруг на полутакте, на полушаге творчества замирает навсегда – о, тогда происходит катастрофа космического масштаба, Вселенная рушится: умолкает музыка сфер, гаснет свет, звезды соскальзывают с неба и открывается провал в темную бездну.

Конечно, на пустую сцену придут другие актеры (или те же самые) и сыграют другую пьесу, и наброски в рабочей тетради режиссера, возможно, найдут когда-нибудь свое применение, но все это будет уже другая жизнь, другая любовь, другое счастье. Другая вселенная…

Уже состоявшийся, поставленный спектакль можно запретить. Наконец, он может не пользоваться успехом и будет снят с репертуара. Но, так или иначе, он был. Нарушенный же репетиционный процесс – это как божественный любовный акт, грубо прерванный в момент предощущения приближающегося оргазма – и зачатия, зачатия! – но увы, не состоялось… Здесь не обида, не оскорбление – смертный грех, святотатство.

Магорецкий, конечно, ни в коем случае не собирался прекращать работу над спектаклем. Слава Богу, прошли те времена, когда "нет", сказанное каким-нибудь тупым и трусливым чиновником, ломало судьбу художника. Он и до разговора с Пуго был уверен, что площадка найдется, а теперь подумал, что, может быть, даже придется выбирать между разными предложениями. По крайней мере, одно вот уже есть.

Этот Пуго, вообще-то, занятный тип, хоть самого в спектакль вставляй. Все говорят, что он уголовник. Чуть ли не главный мафиозо. Магорецкий и ехал на встречу с уголовником. Но где все это? Он завтракал с аристократом: ни одного прокола, все строго в пределах этикета, несколько даже старомодного: "покорнейше прошу… извольте… не угодно ли…" Разве что пара жаргонных словечек, ну да ведь их теперь небось и английская королева употребляет. И во внешности ничего вульгарного. Скромный костюм (Китон? Бриони?) и какой-то блеклый галстук (оттуда же?). Загорелое энергичное лицо (лето на вилле в Испании?), глаза думающего человека – спокойные, внимательные, несколько печальные (взгляд отработан перед зеркалом?). Рекламной белизны улыбка (неужели свои такие?). И глубокий, мягкий, бархатный бас ("кузнец, кузнец, выкуй мне голос кафедрального дьякона"). Человек с таким голосом должен говорить уверенно, неспешно, без суеты. А вот смеяться ему нельзя: когда он смеется, парадный облик состоятельного аристократа вдруг исчезает, из груди вырываются какие-то клокочущие вулканические звуки, глаза закрываются, лицо сморщивается и возникает гримаса дурацкого счастья. Он, видимо, сам не знает, как выглядит, когда смеется: смех – естественное движение души, его перед зеркалом не отрепетируешь. Впрочем, за все время разговора он только однажды засмеялся, когда говорил по телефону со своим приятелем по прозвищу Маркиз. Маркиз! Господи, одни аристократы.

"Знаете, дорогой Сергей Вадимович… к сожалению… проклятый бизнес… совершенно не оставляет времени… читать", – сказал Пуго, когда они встали из-за стола и наступил момент прощального рукопожатия . Эту простую фразу он произносил долго, с расстановкой, как бы раздумывая над каждым словом. Руку Магорецкого он задержал в своей большой, но мягкой ладони. Они уже стояли у раскрытой двери кабинета, а в приемной, отвернувшись к окну, застыл охранник, готовый проводить посетителя. "Мое литературное развитие остановилось на Дюма, Достоевском, Чехове, – продолжал Пуго, медленно и как бы нехотя отпуская руку гостя, но не двигаясь с места. – Совершенно не знаю, что пишут современные писатели, – читать нет времени. А вот в театр хожу. «Таганка», «Табакерка», «Ленком»… Все спектакли Фоменко. У Сатарнова все видел по три раза. Знаете, театр – более концентрированное искусство, чем литература… А без искусства жить нельзя. Нам, атеистам, иначе нечем жизнь оправдать, да?" – это был не вопрос, а утверждение, и сказал он это совсем тихо, с какой-то виноватой улыбкой. И, окончательно прощаясь, слегка поклонился.

Придуряется мужик, думал Магорецкий, спускаясь по лестнице вслед за широкой спиной охранника. Ну прямо Актер Актерович! Нужно ему жизнь оправдывать! Да нет, конечно, придуряется, гонит. Но хорошо вошел в роль и, похоже, сам верит каждому своему слову. Да пусть! Если даст денег на театр, кому важны истинные мотивы? Пусть играет в аристократа, пусть гонит, пусть придуряется – ему, Магорецкому на это решительно наплевать. Он будет ставить спектакли – такие и так, какие и как он сам считает нужным.

Ладно, там будет видно. Пока же он остается в институте. Приказа об увольнении еще нет, его занятия – в сетке расписания, за ним по-прежнему закреплены аудитории и репетиционные залы, и он будет работать. Уж две-то недели, по крайней мере. Да хоть бы и неделю. Или даже одну репетицию… Приехав от Пуго домой, он принял душ, выпил кофе и к трем был в институте.

Студенты ждали и в этот раз аплодисментами встретили его обычное "Работать. Ра-бо-тать!"

Курс сильно поредел. Те, кто не желал участвовать в "глумлении над русской классикой", понятно, отсутствовали. Но первый состав – все до единого были на месте. Вообще-то даже и хорошо, что лишние отсеялись. В последнее время его не оставляло ощущение, что, всучив ему этот курс, его намеренно подставили. Пригласили только затем, чтобы раздавить. Принимая наследство Громчарова, он только в первый месяц с гордостью думал о себе как о верном ученике, подхватившем дело учителя. Школу. Но как только впрягся в работу, сразу прозрел и понял, что свалял дурака: никакой школы не было. Курс чудовищный по своей бездарности. Старик, видимо, был уже в маразме: откуда набрал он этих заштампованных провинциальных актеров, выпускников областных театральных училищ, пригодных разве что для бандитских телесериалов? Из восемнадцати человек хоть как-то работать можно было едва ли с половиной. Да и из этой половины, пожалуй, лишь человек пять годились вполне. Можно представить себе, как прошлой осенью ухмылялся стукач-ректор, подписывая приказ о назначении Магорецкого: он-то знал возможности курса и, небось, уже тогда предвкушал провал выскочки-модерниста, который почему-то (ну ни на понюшку не заслуженно!) пользовался чуть ли не мировой славой.

Да нет же, Магорецкий был несправедлив. К студентам – точно несправедлив. Мысли о заговоре, об интригах надо гнать – они предвестники депрессии. Паранойи ему не хватало! Чего дергаться-то? Все нормально. Первый конфликт, что ли, в жизни? Бесконфликтно в театре живут только бездарные подражатели, разработчики общих мест, версификаторы. Ты же Богом обречен отстаивать свою самостоятельность, свою непохожесть, свою избранность. В борьбе с театральными менеджерами, с актерами, со зрителями, с друзьями и коллегами, даже с женой и любовницами и, наконец, с самим собой. И для того чтобы не проиграть в этой борьбе, тебе нужен свой театр, где ты не одним спектаклем, но репертуаром в пятнадцать спектаклей докажешь, что у тебя есть свои идеи и что ты – мастер, творец, а не ловкий деляга-ремесленник, сумевший впарить западному зрителю сомнительные сценические эксперименты.

Нечего грешить на покойника, актеры – нормальные ребята. Как и всегда, есть более талантливые, есть – менее. Хорош Балабанов – Сатин, хороша Василиса Балабанова – Настя. Сама принесла смешную песенку: "За копейку за таблеточку сняли нашу малолеточку. – Ожидает малолеточку небо в клетку, небо в клеточку", – и сделала из нее мини-спектакль, над которым зал не посмеется, а вот такие вот слезы прольет… Но, конечно, жемчужина курса – его Тёлка Бузони. Она сразу правильно поняла, что играть надо не социальное "дно". Провал судьбы всегда без дна. Бездна. Все мы над бездной живем… Вот сейчас она закрыла глаза умершей Анне: "Иисусе Христе, Многомилостивый! Дух новопреставленной рабы Твоей Анны с миром прими… Отмаялась!.." Как это ей удается? Что она такое? Господи, когда умру, кто-нибудь обратится ли к Тебе о душе моей с такой силой сострадания, на какую эта девочка способна на сцене? На какой-то миг ему даже стало тревожно за актрису, играющую Анну: и вправду, жива ли?..

На сцене давно уже был другой эпизод – драка, во время которой убивают Костылева. Этот кусок еще не был вполне отработан, и актеры творили Бог знает что. Но Макорецкий сидел в каком-то оцепенении и никак не мог заставить себя сосредоточиться на работе. Увидев, что Мастер погружен в свои мысли и не обращает на них внимания, ребята откровенно дурачились: дирижер опустил руки и музыканты заиграли кто в лес, кто по дрова. Пусть отдохнут. Тёлка одиноко сидела у левой кулисы на ящике из-под пивных бутылок. Луки уже не было – другое лицо, другой взгляд, другая пластика. Все-таки она потрясающе женственна. От нее просто-таки исходит зов женского естества. Но общепринятое и захватанное английское sex appeal к ней никак не применимо: чтобы говорить о ее женственности, нужна лексика несколько старомодная и возвышенная, что-то вроде тургеневской прозы. Но одно дело – говорить, и другое – чувствовать.

И тут Макорецкий вдруг вспомнил их последнее свидание — три что ли года назад в какой-то маленькой квартирке – на Полянке? На Ордынке? Вспомнил свежий вкус ее поцелуя, вспомнил ее обнаженную. Ее крепкие груди, несколько развернутые в стороны, ее округлый живот и аккуратный пупок, к которому он прикасался языком, и это, казалось, лишало ее сознания. От нее исходил сладчайший запах женских гормонов, и весь следующий день он носил этот запах на пальцах левой руки и время от времени с наслаждением вдыхал его, и теперь он машинально понюхал свою левую руку: она пахла отвратительным мылом из институтского туалета.

Он ударил деревянным молотком по столу: "Базар закончили. Возвращаемся к началу эпизода. Крик из окна… Нателла, вы на сегодня свободны. До свидания". Он прогонял ее, и это было странно: обычно он требовал, чтобы актеры присутствовали в зале, даже если не были заняты. Тёлка растерялась: она спустилась со сцены и села в первое кресло слева. "Я жду", - сказал Магорецкий, глядя на нее. Тогда она, не понимая в чем дело, подошла к нему. "Я хотела поговорить после репетиции. Мне нужно посоветоваться… тут важное… и срочное". "Нет, нет, – сказал он, поморщившись, – давайте завтра. Сегодня вы мне сильно мешаете. Ступайте".

Она не умела ни спорить с ним, ни убеждать его – только подчиняться. И вышла из зала.


11. Глина
Как-то из любопытства Глина поручил своим экономистам пересчитать на сегодняшние доллары сумму в два миллиона римских скудо конца пятнадцатого века – стоимость клада, зарытого кардиналом Спада "в дальнем углу второй пещеры" на острове Монте-Кристо, – и ничего, цифры получились сопоставимые с его личными активами. Роль аббата Фариа, указавшего Глине, как, впрочем, и многим другим, дорогу к сокровищам, сыграл Борис Ельцин, первый российский президент: его правление началось коротким, но бурным периодом, когда социалистической собственности уже не было, а частной – еще не было. В эти быстро промелькнувшие три-четыре года любой расторопный человек, особенно со связями и с деньгами, мог за бесценок приобрести и завод, и банк, и нефтяную компанию. А у Глины (к тому времени контролировавшего рэкет родного областного центра, двух смежных областей и еще примерно десятую часть московского) было и то, и другое. Словом, к концу девяностых эксперты уже включали его в список пятидесяти крупнейших предпринимателей России. Понятно, что имелся в виду только легальный бизнес, тот, что у всех на виду, – группа компаний "Дети солнца" (нефть, алюминий, банковское дело, сеть крупных универсамов, игорный бизнес и многое другое).

Глина, хотя и начинал с рэкета, хотя и вынужден был (если не сам, то его люди) участвовать в кровавых уголовных войнах, хотя и заслужил в этих войнах репутацию крутого, но табельного (то есть честного) авторитета, очень быстро понял, что все это – пустяки, ничтожная малость. "Сегодня мы – табельные, а должны стать респек-табельными", – говорил он своим партнерам. В будущем он видел себя известным и уважаемым предпринимателем, занимающим высокое положение в обществе, имеющим общественное и политическое влияние. С первых же дней гайдаровской приватизации он начал удачно вкладывать деньги в легальный бизнес: вместе со своими корешами по комсомолу запустил банк, стал инвестировать в производство (даже в сельское хозяйство: взял под контроль несколько колхозов в Ростовской области и стал заметной фигурой в экспорте подсолнечного масла). Никто из авторитетов не был способен понять, зачем это нужно, если, собирая бабки с двух московских рынков, можно жировать на собственной вилле в Испании. Может быть, поэтому, хотя в криминальном сообществе и знали, что у Глины две ходки по мокрым делам, его здесь никогда не считали вполне своим. Да он и сам никогда не стремился ходить в законе.

Он был независимым игроком. По крайней мере, именно таким он видел себя сам, и от всего этого отребья, живущего по понятиям и не знающего другой радости, кроме как забухать, задвинуться, пропустить хором какую-нибудь обдолбанную лахудру, наконец, замочить, запороть первого попавшегося безответного фраера, и потом пономарить об этом как о подвиге, – от этого сброда он всегда старался держаться на расстоянии и лишь в исключительных случаях и при абсолютной необходимости соглашался на встречи с кем-либо из крутейших воровских авторитетов. Как ему капали и его симпатизанты из других бригад и семей (им оплаченная симпатия), и чины из МВД, с которыми он водил дружбу (и дружба оплаченная), законники его сильно не любили, за глаза шипели и кыркали (то есть ругались и угрожали), считали, что он не по делу забурел, с общаком делится скупо и пора его слегка оказачить, а может быть, и вообще коцануть вчистую. Но все это были только пьяные разговоры: никаких претензий по существу уголовное сообщество предъявить ему не могло, и, когда возникали конфликты в бизнесе, он умел улаживать их миром. Да и в охране у него работали высокие специалисты из бывшего КГБ, которым он назначил министерские оклады, – с такими ребятами можно было ходить спокойно.

Он хотел жить не по понятиям, а по законам общечеловеческим. Отгрохал себе офис на Ордынке. Вошел в Российский союз промышленников и работодателей (журналисты после этого стали называть его имя в числе других российских олигархов). Купил этаж в старинном доме в арбатском переулке и перестроил две бывшие коммуналки в одну квартиру, воссоздал все, как бывало в приличных домах сто назад: гобеленовая роспись стен, колонны в гостиной зале и амурчики со стрелами на потолке. В начале века (теперь уже прошлого) где-то здесь – этажом выше или ниже – жил знаменитый адвокат N. Его избранными речами Глина зачитывался в лагере, выписав их через "Книгу-почтой". По книгам он учился искусству красноречия и ночами, когда после отбоя оставался один в своем вагончике, громко, как перед полным залом, читал вслух: "Господа судьи, господа присяжные заседатели! Вашему рассмотрению подлежат свидетельские показания, которые дышат таким здравым смыслом … дышат здравым смыслом… дышат смыслом", – повторял он и наизусть заучивал понравившиеся места. Ближайший попка, топчущийся на вышке в обнимку со своим "калашниковым", слышал в ночи крик сошедшего с ума зэка и удовлетворенно улыбался…

Уже на воле он прочитал все мемуары, в которых упоминался присяжный поверенный, и знал о нем всё. Реализовать юношескую мечту и повторить судьбу графа Монте-Кристо Глине, конечно, не фартило даже с его миллионами скудо, а вот стать наследником блестящего N было вполне по силам. И как только в Москве возник рынок жилья, Глина тут же разыскал и купил этаж в доме адвоката, расселив двенадцать семей, живших в коммуналках, и решил, что заведет такой же салон, какой был у здешнего хозяина сто лет назад. "Состоятельные люди должны восстанавливать обычай аристократического салона", – говорил он Маркизу Протасову. Он, конечно, хотел сказать артистического, но, оговорившись и тут же поняв ошибку, не стал поправляться. Дело не в словах, а в том, что он, Глина, респектабельный предприниматель, и в гости к нему придут лучшие артисты, писатели, музыканты. Он соединит прерванную связь времен. Пусть салон будет и артистическим, и аристократическим.

Ну конечно! Теперь призабылось, а ведь как раз он и никто другой года три или четыре назад впервые привел Маркиза к дому в Кривоконюшенном – чтобы показать квартиру и поделиться, тогда еще несколько смущаясь, этой блажной мыслью о салоне: он помнил, что именно Маркиз когда-то и посоветовал ему читать речи N "как образец высокой русской элоквенции" (недоучившийся филолог в молодости любил озадачить собеседника красивым, но непонятным словом). Выйдя из машины и увидев дом, и потом, поднявшись на второй этаж, Маркиз не переставал ахать и твердить: "Глина, ты гений… Глина, ты гений…" Квартира тогда представляла собой огромный, с тысячу квадратных метров, пустой сарай, заваленный кучами строительного мусора: все стены, кроме капитальных, были уже разобраны, да и капитальные были очищены, оскоблены до первозданного кирпича. И только в пустом зале сияла голубая изразцовая печь, чудом сохранившаяся от прежних великолепных времен ("Врубель, старик, без лажи – Врубель"), – как знак будущего великолепия. "Ты, Глина, гений, – сказал тогда Маркиз. – Ты вечности заложник у времени в плену… А клад нашел? Присяжный поверенный спрятал где-то здесь бриллианты для невесты. Да, ходит легенда. Вот в печку мог вмуровать". Глина смеялся. Печку к тому времени уже аккуратно по кирпичику перебрали и собрали заново, и клада, конечно, никакого не было… А теперь вообще не будет ни печки, ни самого дома.

Нет, квартиры не жалко. Теперь эта квартира – часть его взноса в Арбатский проект. Да он в ней и не жил ни дня. Когда отделка была уже почти закончена (вернее сказать, не отделка, а реставрация – всё по чертежам и эскизам ХIХ века), когда уже заказана была мебель (с гнутыми ножками, по эскизам того же столетия), и он даже экономку нанял, – живущую здесь же, этажом выше, пожилую, опрятно и не без вкуса одетую интеллигентную женщину (ее звали Настасья Филипповна!), внешностью совершенно под стать мебели и гобеленовым стенам; когда все это уже состоялось, и вот-вот надо было завозить мебель и въезжать самому (и входить в образ современного графа Монте-Кристо, принявшего облик присяжного поверенного N), он вдруг отказался от всей затеи. Гадалка ему нагадала, что эта квартира принесет несчастье.

Никогда ни к каким гадалкам он не ходил и вообще во всю эту чертовщину никогда не верил, но в этот раз странным образом все так сошлось, что он впервые в жизни усомнился: может, и вправду есть какие-то потусторонние силы.

Гадалка была не одна, их было три – три древние старухи, к которым его опять-таки Маркиз направил. Глина как-то ему пожаловался по телефону: мол, никогда прежде не было, а вот в последнее время теснит грудь какое-то предчувствие, какой-то страх: всё кажется, что он что-то не то и не так делает, не туда идет. И Маркиз со смехом сказал, что когда грудь теснит, следует обращаться или к кардиологу, или к гадалке. И дал телефоны – и лучшего в Москве кардиолога, и лучшей гадалки. К кардиологу Глина, уверенный в своем здоровье, не пошел, а вот погадать – записался из любопытства.

Гадалками оказались три ветхие бабушки, жившие вместе в одной комнате большой коммунальной квартиры. Посреди комнаты стоял огромный круглый стол, и вокруг шесть тяжелых старинных стульев. Был светлый мартовский день, в окна ярко светило солнце, и напротив открытой форточки блистала крупная сосулька, свесившаяся с верхнего карниза. По окружности стола пестро сияла широкая полоса перламутровой инкрустации. Глину, видимо, ждали. Когда он вошел, две старухи уже сидели за столом неподвижно в одинаковых позах, положив руки перед собой. Его встретила младшая из хозяек (трудно сказать, действительно ли младшая, поскольку ей было уж никак не меньше девяноста, но другие две все-таки выглядели еще старше). Она молча указала гостю его место и медленно, с трудом, придерживаясь за спинки стульев, обошла стол и села как раз напротив, между подруг (или они сестры?)

Собственно, гадала-то одна только младшая, а две другие во все время сеанса сидели неподвижно, словно дремали, причем Глине показалось, что их глаза закрываются не верхними веками, а нижними, как у спящих змей. Солнце сквозь открытую форточку жарко пекло в правую щеку, и Глина хотел было пересесть на соседний стул, но младшая старуха жестом и резким голосом остановила его: "Гадатель и вопрошающий сидят друг напротив друга. Оба спокойны и серьезны. Вопрошающий, перемешайте карты правой рукой, не поднимая их со стола и совершая круговые движения справа налево. Долго мешайте. Человек, манипулирующий картами, заряжает их своим магнетизмом и создает связь между ними и своим подсознанием. Все, что я скажу вам, читая карты, вы уже знаете, но не осознаете. Из бездны подсознания мы вытащим эти знания на поверхность – и ничего больше. Для этого используем старинные гадательные карты Марсельского Таро. Вы согласны?" Она говорила с ним, как врач с пациентом, готовя его к операции. Он молча кивнул. "На какой вопрос мы будем искать ответ?" – спросила она. "Что ждет меня в будущем?" – от робости у него вдруг пропал голос, и он произнес это еле слышно.

Перед ним рубашками вверх лежала колода огромных карт, которые, реши он тасовать их, как обычно тасуют карты, не поместились бы у него в руках – так они были велики. Минут пять он правой рукой мешал их на столе. Наконец старуха сделала знак: достаточно. Он сгреб и снова выровнял карты в колоду и хотел привстать, чтобы продвинуть их к гадалке, но та опередила его: откуда-то появившейся лопаткой, какие используют крупье в казино, через весь стол она ловко подвинула карты к себе. Чуть подержав левую руку на колоде, она начала медленно снимать карты одну за одной и класть их перед собой. Как она раскладывала и что за карты перед ней лежали, Глина не видел, да и видел бы – что он мог понять? И когда она начала толковать, он не мог вполне врубиться и слушал ее как-то невнимательно. Он только заметил, что старуха, сидевшая слева от гадалки, в какой-то момент открыла глаза и, чуть склонив голову набок, посмотрела на разложенные карты и как-то неутешительно покачала головой. Впрочем, она тут же снова отвернулась и застыла в прежней полудреме, и Глина опять не успел заметить, верхними или нижними веками закрыты у нее глаза.

Все, что лопотала старуха, казалось ему полной лабудой. "Вы очень зависимы от прошлого…" Да кто же не зависим от прошлого! "Легкое приобретение богатства…" А у кого из новых русских богатство трудное! Но, с другой стороны, детдом, малолетка, тюрьма и лагерь – это легкий путь к богатству? "Вы человек больших амбиций. Ищете власти над людьми…" Господи, ну не за этим же он пришел сюда. Все эти общие места, все эти пошлые глупости, произнесенные со значением, только разозлили его, и все, что бабка говорила потом, он слушал вполуха. Но все же терпеливо просидел минут двадцать и когда все закончилось, молча расплатился и, сухо поблагодарив, ушел.

А вечером того дня ему позвонили (он сидел в театре, но мобильник не выключал, только звук убрал): Саню Кискачи взорвали в его любимом, недавно купленном "порше" – прямо возле их офиса. И, в темноте пробираясь к выходу по ногам шипящих зрителей, он вдруг вспомнил старуху, вспомнил слова, в раздражении пропущенные мимо ушей. "Вашему родственнику угрожает серьезная опасность. Возможно, сегодня". Какому еще родственнику, когда он во всем мире один как перст! А вот какому: Саня Кискачи был ему как брат еще с малолетки. И обе ходки – с ним вместе. Да не просто родственник – они срослись по жизни, как сиамские близнецы. Вместе выбивались из юных уголовников сначала в студенты областного сельхозинститута, потом в комсомольские деятели. Вместе, работая уже в обкоме комсомола, тонко рассчитали дело и собрали бригаду штиповых парней и трясли теневиков, как хотели. Глина по жизни тянул его за собой, и Саня как старшего брата боготворил Глину и на себя брал всю черную работу – особенно в разборках с конкурентами. Он-то вот был как раз вполне признан всеми законниками и в любом толковище был авторитетом. И на вторую ходку пошли вместе, чуть ли не обнявшись. Глина шел "лидером преступной группировки", "паровозом", но Саня был при нем вторым лицом – всегда и всюду. И именно он непосредственно руководил бригадой, обложившей данью теневиков трех административных областей.

Судили их, впрочем, не за рэкет – тогда и слова-то такого не знали, – а за организацию убийства подпольного трикотажного короля. Убийство, к которому они имели отношение весьма и весьма косвенное (что-то там теневики не поделили), им пришили менты, в силу бездарности своей не сумевшие накопать достаточно, чтобы крепко засадить за одни только поборы. Да и как квалифицировать эти поборы? Социалистической собственности здесь нет. Законной личной собственности – тоже нет. Теневики воровали у социалистического государства. Отчуждение краденого? Но такой статьи нет. И криминала нет. Все это Глина заранее продумал… В результате их приговорили не столько по доказательным уликам, сколько "по внутреннему убеждению судьи", и поэтому, когда пришла пора, им легко удалось добиться пересмотра дела вчистую и полной реабилитации.

Когда Саню, собрав по кусочкам, похоронили (на пятом, дорогом участке Ваганьковского кладбища, седьмая могила слева по главной аллее – скромный черный мраморный крест), Глина снова вспомнил о гадалке. В памяти вдруг четко зазвучали какие-то невразумительные обрывки ее бормотания: " Королева мечей и валет чаш в соседстве с семнадцатым арканом по имени "Звезда" – это большая любовь. Но валет чаш перевернут, а это значит, что удача может отвернуться от вас и вы попадете в западню… Шестнадцатый аркан называется "Башня", он очень важен для вашего будущего. Но и эта карта у вас перевернута. И рядом с ней двойка жезлов – споры и раздоры, и тут же десятка мечей и девятка мечей – нехорошо это, опасно. Вы собираетесь переезжать в новый дом, но карты говорят, что этого делать не следует: это жилище для вас может быть смертельно опасно. Карты не говорят, когда и как вы умрете, – тут она подняла глаза и некоторое время (как ему показалось, очень долго) смотрела прямо в лицо ему, но так, словно не его видела, а что-то позади него (ему стало не по себе и даже захотелось обернуться). – Я не знаю, когда вы умрете, но почему-то вижу лепестки красной розы на снегу. Это зима".

С лепестками красной розы она его тогда окончательно достала. Зима – какого года? Ближайшая? Через год, через пятьдесят лет? Когда завещание писать? Ну, фуфло же это всё! Розы! Мало того, закончив свои бормотания и бережно собрав карты, старуха заявила, что, мол, негативные предсказания вообще нужно воспринимать как предостережения, а не как приговор судьбы. Предостережения шестнадцатого аркана! Что это такое? Предостережения от чего? Раздраженный, как казалось, бессмысленным старушечьим бормотанием, Глина не задал гадалке ни одного вопроса – встал и ушел. Но теперь, после похорон, еще раз вспомнив, что убийство друга было точно предсказано, Глина подумал, что надо сходить к старухам, извиниться и попросить гадалку растолковать все, что слышал от нее. Тут какие-то важные основы, в которых необходимо разобраться… Но когда он позвонил, тихий женский голос сказал, что сестры (всё-таки сестры!) на прошлой неделе умерли. Все три.

Господи, какой зажатый, зашоренный идиот: такую возможность пропустил! Да не предсказаний собственного будущего было ему жалко. Какая разница, что там ждет его впереди. "Жизнь такова, какова она есть, и больше никакова". Но теперь он никогда не узнает, что там старуха видела, глядя сквозь него: бездну подсознания или внешнюю бездну, по краю которой ходим постоянно и в которую рано или поздно свалимся? Что имела она в виду, когда сказала, что он зависим от прошлого? Где теперь это прошлое? В нем самом? Или оно откуда-то извне управляет его жизнью? Но если извне, то почему оно – прошлое? Тогда нет ни прошлого, ни будущего. Если жизнь управляется извне, то мы принадлежим вечности. А в вечности нет движения времени – прошлое, будущее. И наша жизнь – роспись на стене вечного храма, и, быть может, старуха могла охватить ее взглядом всю сразу? Но если она могла увидеть последние розы на снегу, в чем тогда наш собственный выбор?.. Быть может, гадалка знала, как в этом разобраться?

С детства он, хоть и сообразительный, но темный, недоучившийся детдомовский пацан, ощущал свою ничтожность и страх перед взрослыми и сильными людьми. Он и помойника того расписного, работавшего в детдоме истопником, уделал только потому, что боялся и знал, что тот его сильнее: если ты его не уделаешь, он уделает тебя и будет потом тебя харить, как харил мальчонку, за которого ты мазу тянуть вздумал. И даже тогда он его боялся, когда лохматник этот уже дергался перед ним на земле и изо рта у него текла струйка крови, так боялся, что – здоровый лоб! – от страха чуть не обоссался и готов был навсегда убежать из детдома. И если бы не пионервожатая, он бы из районной КПЗ в детдом никогда не вернулся.

В ментовку его забрали теплым и солнечным сентябрьским утром, а выдали пионервожатой под расписку уже в ноябре, в сумерках ветреного, холодного, дождливого дня. Ехать за сто с лишним километров было поздно, и она, покормив его в районной столовой, мокрого и замерзшего, привела к подруге в нетопленый бревенчатый домишко на окраине райцентра. Подруги не было, они были одни. Она уложила его на узкой кушетке, а сама легла за дощатой перегородкой на большой хозяйской кровати. Укрывшись с головой каким-то тоненьким одеяльцем, он не мог заснуть от холода: изнутри домишко был оклеен обоями, но в стенах были такие щели и в них так дуло, что обои то слегка вздувались, то, чуть хлопая, опадали. И тогда она каким-то вдруг неожиданно хриплым голосом позвала его: "Иди, я тебя согрею". И он босиком по ледяному полу пришел к ней и в нерешительности остановился, и она, взяв его за руку, притянула к себе, под одеяло и склонилась над ним, обнаженной грудью касаясь его груди, и стала горячими руками медленно гладить его худое тело, согревать плечи, грудь, живот, все ниже и ниже и в конце концов он весь погрузился в ее сладкое тепло. "Ты мой любимый, – шептала она ему. – Ты – самый красивый, самый умный, самый сильный. Я давно любуюсь тобой и давно люблю тебя. Я никогда не видела таких, как ты. Ты все можешь. Ты, мой мальчик, будешь великим человеком." Эти слова он слышал от нее в течение трех дней, в которые они беспрерывно топили печь, пили чай с бутербродами и она учила его быть мужчиной.

Два месяца в тюремной камере с ничтожными преступниками районного масштаба (бомж, укравший мешок с зерном, алкаш, подпаливший соседский сарай), среди которых он, молодой и крепкий, уже тогда был тузом, и три дня в постели с самой красивой женщиной области (секретарь обкома не на всякую упадет) сделали из него мужчину. В детдом он вернулся уверенным в себе и бесстрашным хозяином. Юным графом Монте-Кристо, бежавшим из замка Иф. Теперь уже его боялись, и директор постарался избавиться от него при первой же возможности. Его и замели следующей осенью – по мокрому, за убийство. В девятом классе его детдомовские кореша в драке убили студента из тех, с кем были вместе на уборке картошки в соседнем совхозе. Дрались все вместе, человек пять или шесть, но кто-то пырнул ножом – и студентик лег на меже и свернулся калачиком – и все разбежались. И Глине – хоп, пятерик.

Там-то он и скорешился с Саней Кискачи (Саня сидел за то, что, защищая мать, запорол собственного папу-алкаша), там-то они и поклялись друг другу – как Герцен и Огарев на Воробьевых горах, – что выползут из этого говна во что бы то ни стало. Но Глина понимал, что Саня хоть и поползет за ним в любую горку, но тянуть-то всегда будет он, Глина. А ему самому нужен был тягач, по крайней мере во всем, чем он был обделен в детстве, – в культуре, в умении вести себя в приличном обществе, в широте жизненного кругозора. Чтобы кто-то посоветовал, что читать, – так чтобы среди начитанных людей не выглядеть идиотом. Чтобы по видаку не порнуху крутить, а с классикой кинематографа познакомиться: Феллини, Антониони, Брегман… И вот здесь очень кстати оказался Маркиз Протасов. Три их года в лагере – это был хороший университет. Ну, уж первые три курса университета – это точно.

Сам Маркиз определил их взаимоотношения как "интенсивную интеллектуальную дойку", – и это было довольно точно сказано. Но Глине важно было еще и то, что на воле о Маркизе говорят как о диссиденте. Шел восемьдесят шестой год, и чуткие люди, вроде Глины, понимали, что система ценностей в обществе может вот-вот перевернуться с ног на голову (или с головы на ноги), и тогда дружба с диссидентом может быть полезна. "Я тоже диссидент, – говорил Глина о себе, – только я диссидент экономический".

Глина был верным другом и в долгу старался никогда не оставаться. Но Маркиз в последнее время сильно изменился в отношении к нему, и Глину это и обижало, и раздражало. Какого хера! Почти пятнадцать лет знакомства – это же немало, и все это время Глина опекал этого интеллигента как своего сына: помог ему поднять издательский бизнес, хорошо помог – и бабки на первое время ссудил, и защиту обеспечил, и выручал, когда конкуренты наезжали. И если он отмечал, что именно с подачи Маркизовой газеты его, Яна Пуго, поднимая его общественный статус, начали причислять к кругу олигархов, то тут же давал распоряжение, чтобы издательству была переведена сумма в предоплату годичного цикла рекламы… И прежде Маркиз часто звонил ему и советовался, и ворковал по телефону: "Глина, ты финансовый гений!" Гений, гений… Что ж теперь-то волынку заводить? Арбатский проект… Да говно вопрос этот арбатский проект, – тоже мне бином Ньютона. Что же непонятного! В конце концов, это не его, Глины, злая воля мешает Маркизу, – есть рынок и есть рыночная конъюнктура. Земля, на которой стоит дом, и вокруг него – в общей сложности десять тысяч квадратных метров отличной московской земли, минимум подземных коммуникаций – имеет цену. И если по ходу дела выясняется, что от культурного центра понт в два, в три раза больше, кто даст строить гостиницу? Чего же тут непонятного?

Конечно, идея с театром пришлась как нельзя кстати, но театр можно и в другом месте поставить. Не в театре дело. Это только последний аргумент: театр, Верка, его режиссер обезьяноподобный – аргумент последний, но не решающий. С самого начала, как только Глина согласился участвовать в проекте, на него буквально наехали его собственные люди: мол, ты, папа, стебанулся. Ну, конечно, не в такой грубой форме, но на пальцах объяснили, сколько фирма теряет, соглашаясь на эту гостиницу. Мол, это, конечно, его, Глины, дело — решать, но он должен понимать, на что идет.

И он хотел все по-доброму устроить: деликатное дело, сам поехал к Маркизу разговаривать. Хотел предложить ему хорошую долю, много больше, чем он со своей гостиницы наскребет. Впервые в его редакционный кабинет поднялся. Все для тебя, дорогой Маркиз: сам Ян Арвидович Пуго, сам Глина явился к тебе, кореш. Цени. Но тот, похоже, был уже заведен: прямо в лоб, еще "здрасьте" не произнес, сразу спросил, правда ли, что его, Глины, фирма причастна к торговле наркотиками, и не эти ли интересы заставляют строить культурный центр – идеальный толчок для любой дури? Всё как бы смехом, шуточками. И Глина как-то отшутился. Но после такого вступления продолжать разговор всерьез не захотелось, и, просидев пять минут, похвалив мебель в кабинете (зеленая кожа – изысканно) и сказав в конце концов, что, мол, смотри сам, тебе, Маркиз, виднее, Глина поднялся и уехал. Не хочешь миром решить, получишь то, что хочешь. Мы люди не бедные, но упускать выгоду не будем. Не потому, что не хотим, а потому, что не можем: партнеры и акционеры не поймут такого расточительства…

Зря Маркиз катит на него как на уголовника. Уголовник – это идеология типа "умри ты сегодня, а я завтра", и Глине она никак не близка. Ему нужна другая идеологическая доктрина, которая и оправдывала бы его практику жесткого бизнеса, и, с другой стороны, поднимала бы эту практику до уровня уважаемого общественно значимого дела. Ему нужно общественное признание. Граф Монте-Кристо действовал не только от своего имени, но от имени Справедливости, и Глина тоже хотел подняться на этот общечеловеческий уровень. Но при этом Справедливость он понимал по-своему и был убежден, что бизнес не делится на чистый и грязный.

Бизнес есть бизнес, и если наркотики дают десять тысяч процентов прибыли, – такой бизнес не может быть грязным или несправедливым. Ну действительно, откуда берется баснословная прибыль? Да только потому появляется, что люди, подчиняясь предрассудкам, этот вид бизнеса запрещают. Разреши производить и продавать наркотики легально – и прибыль будет не выше, чем в фармацевтической промышленности. Будет ли при этом больше наркоманов? Да вряд ли. Ведь три четверти денег, которые сегодня крутятся в запрещенном бизнесе (по всей России – миллиардов десять долларов), можно будет потратить, скажем, на массированную антинаркотическую пропаганду. Об этом Глина читал. О рынках, на которых он работал, он хотел знать все. И над проектом легализации у него уже несколько лет работала группа экономистов, социологов, психологов, и у него в руках были неопровержимые доказательства того, что отмена запрета на наркотики и введение государственной монополии на их производство приведет к резкому снижению уровня наркомании. Но с этими данными ему нечего было делать. Если бы идея легализации исходила от него, на него вылили бы ушат помоев, и это бросило бы тень на весь его бизнес.

Но, с другой стороны, ладно, вы хотите запрета – валяйте. Толковый предприниматель любую ситуацию обернет себе на пользу, и вот мой бизнес – продукт вашего запрета. Помните, что это не я вводил запрет, но, если уж он введен, не обвиняйте меня, что зарабатываю на этом ежегодно пять-шесть сотен "кругленьких" чистыми. Вы правильно понимаете: именно "кругленьких" – пять шесть сотен миллионов долларов. Хотите, чтобы кто-то другой заработал эти деньги? И эти деньги, и эту власть, и это положение в обществе, которое деньгами даются? А уж это вот хуя. Я не позволю, чтобы кто-то другой, заработав эти деньги, держал меня за глотку. Лучше пусть они будут у меня… Так что извините, господа моралисты. Это вы сами на блюдечке приносите мне деньги, и я от них отказываться не намерен…

Нет, что-то с Маркизом не так получается. Поговорив с ним утром по телефону о Магорецкого, проводив самого Магорецкого, Глина весь день не мог отделаться от мысли, что что-то идет не так, как нужно. И во время утреннего совещания со своими директорами, и позже обедая с негром-партнером из Кении в кафе "Пушкин", и теперь едучи в "Президент-отель" на встречу крупнейших российских предпринимателей с Президентом страны. Он был недоволен собой. Он вообще не любил конфликтов в делах, а уж тем более конфликтов с людьми, которым симпатизировал. Надо, надо обязательно еще раз повидаться и не залупаться, а постараться все-таки склонить его на свою сторону. Надо все разложить по полочкам.

Надо втолковать Маркизу, что рынок есть рынок, и сегодня никто не даст тебе спокойно жить со своей патриархальной гостиницей в центре города – там, где люди могут иметь оптовый и розничный центр на рынке наркотиков. И оптом, гамузом, и в розницу, чеками, четками. И все будут знать об этом – и городские власти, и милиция – и все будут получать свою долю и охранять этот бизнес, время от времени бросая в торбу каких-нибудь мелких барыг, гонцов или затаренных торчков, наркоманов. Да, я за то, чтобы этот рынок вчистую ликвидировать. Но если он все-таки существует, я буду делать здесь деньги. И не советую мешать.

Ладно, опять его на резкости тянет. Но как же не понять простых истин: Россия есть Россия, деловая почва здесь, как на болоте, – колышется и хлюпает под ногами: того гляди, изменится политический климат, хляби – и земные, и небесные – разверзнутся, и тебя со всеми твоими богатствами утащит в бездну. И хотя главный доход ему приносили нефть и алюминий, он в свое время потратил немало усилий, чтобы отвоевать хороший сегмент рынка наркотиков и часть наркотрафика из Афгана в Европу. (На этом и Саня на воздух взлетел.) И здесь не было никакой алчности, а только холодный расчет, только расчетливое желание застраховаться, или, как говорят экономисты, версифицировать активы. Наркотики – дело вечное, надежное.

Интересно, что произошло бы, если бы все эти слова он высказал за этим вот "круглым столом", за который он через полчаса сядет вместе с Президентом, премьер-министром и тремя десятками таких же, как и он сам, крутых российских олигархов. О том, что он контролирует значительный сегмент наркорынка и наркотрафик из Афганистана в Европу, в ФСБ и МВД, возможно, и знали, но, что делать с этим знанием, не имели понятия. Да и схватить его за руку было невозможно: от глухонемого уличного торговца до Глины было пять или семь уровней подчиненности, и сам он видел наркотики – марихуану и героин – только изредка, как потребитель. Конечно, время от времени происходили проколы, конфискации, ему сообщали об убытках, но убытки эти были настолько мелки по сравнению с прибылью, что никакого риска не было. Он, конечно, не был так богат, чтобы позволить себе не считать миллионы, но все-таки даже потеря десяти-двадцати миллионов долларов не пробивала серьезной бреши в общем состоянии его финансовой структуры.

Нет, нельзя, нельзя ссориться с Маркизом, с господином Протасовым Семеном Алексеевичем, редактором одной из наиболее уважаемых газет. Нельзя терять этого человека. Легализовать капитал – мало. Надо легализовать самого себя, свое "я", свою деловую философию. Да, он не мог не быть авторитетом криминального бизнеса, и эта власть была ему необходима, но ему этого было мало. Хорошо этим "чикагским" мальчикам – Чубайсу, Гайдару, Авену, Потанину,– они с самого начала были у кормушки. Их отцы, их друзья были если и не при верховной власти, то по крайней мере в одном-двух телефонных звонках от нее. Он же, Глина, выбивался с самого низа, из детдома, из детской колонии для малолетних преступников. Но теперь он хотел на равных разговаривать со всеми наверху, на их языке – хотел быть ими уважаем. Конечно, сегодня Маркиз был ему на так нужен, как лет десять назад, когда среди его, Глины, знакомых он был единственным, кто мог сказать, что он, Глина, хотя и груб и неотесан, но несомненно талантлив. Единственным, кто вообще знал и умел произносить такие слова, как талант, нравственный выбор, цель жизни. Но и теперь Маркиза не следует пинком выпихивать из своей жизни. И нечего жаться: если от конфликта можно откупиться, надо откупаться за любые деньги.

Проезжая по Москворецкому мосту, Глина набрал номер Протасова. "Маркиз, ты где? Все-таки надо повидаться. Давай как-то миром перетрем наше дело. Я сейчас еду в "Президент-отель", – ты, наверное слышал, эта встреча с Президентом, – а потом поеду туда, в Кривоконюшенный. Пожалуйста, давай повидаемся сегодня. Что-то у меня опять плохие предчувствия".
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Похожие:

Лев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога iconЛев Данилкин / Ответы: Виктор Пелевин
Пелевин исключительно по электронной почте. Главный российский писатель недоволен из-за того, что рецензия на роман в «Афише» вышла...

Лев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога iconЛев Лунц На Запад!
В 1919 году, после величайшей в мире войны, в разгар величайшей в мире революции, молодой французский писатель Бенуа выпустил роман...

Лев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога iconКонкурс пианистов «Играем Баха»
Межрегиональный фестиваль искусств «Играем Баха» (далее – Фестиваль) проводится на территории города Костромы с 25 февраля по 28...

Лев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога icon«Публицистика А. А. Блока и М. Горького 1917 1918 годов ( «Интеллигенция...
А ведь при работе с литературным произведением, особенно с публицистикой и критическими статьями, вполне обоснована отработка навыков...

Лев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога iconТемы вкр лирический герой Н. Гумилева Герои лирики Н. Гумилева Н....
Концепция человека в драматургии М. Горького и А. Чехова («На дне» и «Вишневый сад»)

Лев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога iconПолемика по-поводу публикации документов о колонии им. М. Горького
Рецензируемый двухтомник документов и материалов о Полтавской трудовой коло-нии им. М. Горького (1920-1926 гг.)

Лев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога iconУпотребление отрицательных префиксов у русских наречий
Евгений никогда был в Бразилии (вместо Евгений никогда не был в Бразилии), *Иван Сергеевич сегодня крайне доволен (вместо Иван Сергеевич...

Лев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога iconНаправление в литературе и искусстве XX века, объединяющее
В мировой литературе к Авангардизму относят дадаизм, сюрреа­лизм, драму абсурда, так называемый «новый роман». В русской литературе...

Лев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога iconУтверждаю Директор Научной библиотеки им. М. Горького Мацнева Н. Г. Согласовано
Библиотека факультета международных отношений отраслевой отдел Научной библиотеки им. М. Горького Санкт-Петербургского государственного...

Лев Тимофеев Играем Горького… Роман 90-х годов Вместо пролога iconС ловесность у стная письменная устное народное творчество нумизматика...
В этом случае роман будет считаться видом художественной литературы, а жанрами различные разновидности романа, например, приключенческий,...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:


Литература


При копировании материала укажите ссылку ©ucheba 2000-2015
контакты
l.120-bal.ru
..На главную