Воспоминания






НазваниеВоспоминания
страница5/46
Дата публикации03.02.2018
Размер5.38 Mb.
ТипДокументы
l.120-bal.ru > Документы > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   46
Поднялись рано по тревоге

Солдаты — Родины сыны,

Враг находился на пороге…

В тот день бомбили полк не раз.

Горящий Луцк перед глазами…

Кювет дорожный жизнь мне спас…

И вот войска сошлись с войсками.

Не позабыть мне первый бой:

Рвались фашисты зло вперед.

Запомнил мин протяжный вой

И на спине холодный пот…

Не дрогнул полк, не начал отступать.

Семь дней атаку за атакой

Солдаты продолжали отбивать,

Привыкли к обстановке всякой…
Отходили к старой границе через Ковель и Ровно. Здесь были крупные бои, в том числе танковые, особенно под Ровно. О них много писалось в нашей прессе. Это было одно из самых больших танковых сражений начала войны, в котором участвовал и 22-й механизированный корпус. Во время этих боев командир корпуса генерал-майор С.М.Кондрусев погиб, его заменил начальник штаба генерал-майор танковых войск Тамручи Владимир Степанович, которого я лично знал.

У меня до войны были с ним три встречи. Первый раз на полевых занятиях, где он, проверяя, как занимаются части, обратился ко мне и попросил рассказать о проведении политической работы среди комсомольцев в полевых условиях. Затем был семинар для комсомольских работников по новому дисциплинарному Уставу Красной Армии, который был утвержден в это время, и я на этом семинаре в присутствии генерала Тамручи несколько раз выступал. Потом проходила партийная конференция дивизии. В ее честь мы, комсомольцы, организовали спортивные соревнования. И опять случай столкнул меня с Тамручи. Я шел со спортивных занятий и вдруг гляжу — идет большая группа командиров во главе с генерал-майором танковых войск Тамручи, рядом командир нашего полка подполковник Макертичев, а за ними другие командиры. Я взял под козырек и пошел строевым шагом. Тамручи увидел меня, остановился и задал вопрос: «Ну как, комсомольский вожак, прошли соревнования?» Я ему рассказал. Он поблагодарил. Эта часть моих воспоминаний относится к предвоенным. Во время войны я его не встречал.

Остановлюсь на одном событии, которое особенно врезалось в память. Это, возможно, было одно из самых тяжелых моих военных испытаний. В местечке Олыки, когда мы отходили из Западной Украины, полк задержался и простоял всю ночь. А на рассвете, около пяти часов утра, был получен приказ двигаться дальше. Шоссе, по которому следовали части, справа упиралось в возвышенность, а слева был крутой спуск и низменность — поле, засеянное овсом. На этом шоссе полк и другие части атаковали немецкие истребители и бомбардировщики, которые начали буквально утюжить нашу колонну. Загорелась одна машина, другая… Никаких зенитных средств защиты не было, поэтому единственное спасение — укрыться в поле, в больших воронках от неприцельно сброшенных немецких бомб. Вот в такой воронке оказалось человек пять или шесть бойцов, лейтенант-танкист и я. Истребители буквально гонялись за одиночными бойцами. Из воронки мы видели даже лица немецких летчиков. Они на бреющем полете проходили над нами. Воронка нас спасала. Когда самолеты улетели, лейтенант заметил стоящий на шоссе пикап. Он побежал к нему, ключь оказался в замке зажигания, завел и, хотя спуск с шоссе был очень крутой, сумел зигзагами съехать и посадить нас. Проехали, вероятно, километров двадцать и только потом остановились и стали раздумывать: «А где же наши части?» Вернулись назад и к вечеру разыскали своих. Когда пришел в штаб полка, там меня встретили удивленно и обрадовано: уже считали, что я погиб. Ну, что было, то было… Только на следующий день я сообразил, что все это произошло 2 июля — в день моего рождения. Мне исполнилось 20 лет.

Запомнились наши успешные контратаки под Новоградом-Волынским, тяжелые бои за овладение шоссе, ведущим от этого города в Житомир и Киев. По шоссе прорвался немецкий моторизованный корпус. Две его танковые дивизии устремились к Киеву. Перед 22-м корпусом и другими частями 5-й армии была поставлена задача: овладеть большим участком шоссе, отрезать тылы противника и тем самым сорвать его продвижение. Сражение продолжалось неделю днем и ночью. Фашистское командование бросало все время свежие силы. В этих боях полк и другие части понесли большие потери, но приказ был выполнен. Непосредственная угроза Киеву на некоторое время была снята.

Запомнил один страшный эпизод. С политруком одной из рот мы ползли к его бойцам, окопавшимся вблизи шоссе. Он полз справа, я — слева. Нас накрыли автоматной очередью. Ему одна пуля попала в правую руку, но, видимо, была на излете и застряла прямо в кости, конец ее был виден. Вторая пуля попала в лицо, выбила верхнюю челюсть. Вот с таким тяжелым ранением я его вынес из боя. Все было… И гранатный бой был. И как раз на этом шоссе за Новоград-Волынским ходили в атаки, которые назывались штыковыми, чтобы выбить немцев. Но у нас было мало автоматов, а у них почти все были ими вооружены. Пулеметов было достаточно, но каждого солдата нельзя было обеспечить пулеметом… Мало было минометов, особенно легких, с которыми можно было быстро перебегать и открывать огонь.

После боев под Новоградом-Волынским нашу дивизию отвели на отдых. Полк получил небольшое пополнение, примерно 400 солдат. На следующий день нас бросили под город Малин, где немцы перерезали железную дорогу, соединяющую Киев с укрепленными районами Коростень и Обручь. Это были старые укрепленные районы, которые перед войной разоружили, а потом наспех стали восстанавливать; они оборонялись частями 5-й армии. Железнодорожная связь Киева с этими укрепленными районами у Малина была перерезана. Там мы вели непрерывные бои в течение десяти дней.

Перед частями 22-го корпуса была поставлена задача выбить немцев из Малина. С ходу частям удалось овладеть высокой железнодорожной насыпью и окопаться за ней примерно в ста-двухстах метрах. До города оставалось меньше километра. Но дальнейшее продвижение было задержано: немцы вели очень интенсивный обстрел наших войск. Авиации немецкой не было, но над городом висел аэростат, с которого корректировался огонь немецкой артиллерии и минометов. Командные пункты располагались за насыпью, а бойцы окопались в поле. Глубокие окопы рыть было невозможно. В течение десяти дней несколько раз предпринимались атаки, но без поддержки танков штурм захлебывался. Артиллерийской поддержки было недостаточно. Однажды произошел неприятный инцидент, когда наша артиллерия накрыла наступающие части, были жертвы.

Через три дня после начала боев под Малином разведка донесла, что к городу движутся свежие части, и двум батальонам нашего полка было приказано зайти в тыл к немцам, выйти к реке (названия я не помню) и там встретить немецкие части, взорвать мост, задержать немецкие войска как можно дольше. Переход в тыл был осуществлен спокойно, сплошной линии фронта не было. Мы вошли в большой лес. Наткнулись на немецкие телефонные провода. Их тут же перерезали. На рассвете вышли к населенному пункту, расположенному как раз у той самой реки, и от жителей узнали, что немецкие части за несколько часов до нас уже прошли к Малину. Пытались связаться по рации с командованием, но ничего не вышло. Практически хороших полевых раций не было. Это мешало устанавливать связь между частями, осуществлять координацию во время боя. Было принято решение возвращаться. Когда двигались обратно к линии фронта, а надо было преодолеть километров десять, наша разведка донесла, что впереди находится большая поляна, на которой расположилась на отдых немецкая часть. Разведчики донесли, что дымят кухни, немецкие солдаты спят на земле вповалку, никакого охранения нет, чувствуют себя в полной безопасности. Было принято решение атаковать немцев. Батальоны обтекли часть поляны и из всех огневых средств — а у нас были пулеметы, минометы, автоматы, винтовки — открыли кинжальный огонь, но с таким расчетом, чтобы не перестрелять друг друга. Среди немецких солдат началась паника, некоторые пытались отстреливаться, офицеры стремились что-то организовать. Увидев коридор, по которому можно вырваться из полукольца, немцы устремились туда. И все же полегло их достаточно много.

Когда враг бежал, было принято решение отходить для соединения со своими частями. Но мы не знали, что примерно в километре находились еще поляны, где расположились на отдых другие немецкие войска. Когда началась стрельба, они были подняты по тревоге и начали нас окружать. Наши батальоны вынуждены были не просто отходить, а с боем отступать.

Запомнился один эпизод. Предстояло пересечь глубокий овраг. Перед ним два наших пулеметчика прикрывали огнем отступающие батальоны. Я залег рядом с ними. И вдруг пулемет замолчал: оказалось, перекос патрона в ленте. Я хорошо знал пулемет «максим». Но все мои попытки устранить неполадки ничего не дали, и вместе с этими солдатами и пулеметом мы побежали, догоняя отходивших бойцов. Нужно было быстро спуститься в овраг, а у меня болела правая нога. Я подвернул ее во время бомбежки, неудачно спрыгнув с машины. Поэтому подотстал, и когда сбегал вниз, то увидел, что спиной ко мне стоит немецкий офицер, а шагах в двадцати от него находится группа немецких солдат, стоявшая в какой-то нерешительности. Я успел заметить, что они не с автоматами, а с карабинами. По-видимому, это были какие-то обозники, потому что карабины были на вооружении только у тыловых частей. В правой руке у меня был наган, я выстрелил в офицера. Он упал. Несколько секунд бежал, поднимаясь из оврага. Немцы открыли по мне залповый огонь. Я пробежал еще несколько метров, свистели пули, заскочил за большое дерево, вынул две гранаты-лимонки и одну за другой, не глядя, с силой бросил в овраг. Раздались два взрыва, стрельба по мне прекратилась. Какой был эффект от моих гранат, не знаю. Может быть, просто солдаты залегли. Но во всяком случае успел подняться на вершину оврага и вскоре догнал наших бойцов.

Впереди оказалась речка. Мы стали ее переходить. Вода достигала колен, сапоги налились водой. Солдаты подняли ноги, вылили воду и пошли дальше. Так же поступил и я. Но у меня правая нога была повреждена в щиколотке, опухоль еще не прошла, и через некоторое время портянка начала натирать ногу. Я понял, что если не остановлюсь, не приведу ноги в порядок, то придется или снять сапог и идти без него, или сесть на пенек и переобуться. Что я и сделал.

Пока я этим занимался, мимо прошли последние бойцы. Двигались они рассредоточившись — вокруг было мелколесье, летали немецкие самолеты, искавшие нашу часть, приходилось маскироваться. Я их догнал. Вдруг гляжу — впереди какое-то замешательство. Мы вышли к поляне. От нее расходились три дороги. Впереди шедшие бойцы не знали, куда идти, по которой из трех. Поляна была буквально усеяна крупной земляникой, яркой, сладкой. Молодые бойцы начали ее собирать и потеряли визуальную связь с отходившими ротами. Мы выбрали одну из дорог и двинулись вперед. Вскоре показалась сторожка лесничего. Спросили у вышедшей нам навстречу женщины, видела ли она немцев. Ответ получили отрицательный. Прошли еще две сотни метров и обнаружили следы протекторов автомобиля, скорее всего, немецкого. С нами был старшина, который ехал на коне, захваченном у немцев. Возглавлял нашу группу младший лейтенант Виноградов, мой однофамилец. Он приказал старшине поскакать вперед и произвести разведку. Минут через десять услышали выстрелы. Прискакавший обратно старшина должил, что на станции, через которую мы собиралсь перейти, его обстреляли. Значит, там были немцы. Приняли решение свернуть налево и пересечь железнодорожное полотно в другом месте. Сделали это вполне благополучно и без потерь. Вскоре соединились с нашими частями под Малином. Второй батальон также вышел без потерь. А первый батальон, в котором находились командир полка, комиссар и начальник штаба, без предварительной разведки двинулся через станцию, на которой засели немцы. Батальон накрыли пулеметным и минометным огнем. Командир полка и начальник штаба были убиты (они шли впереди). Тяжело раненного комиссара бойцы вынесли, у командира полка успели вынуть документы. Потери среди бойцов были небольшие, но полк был обезглавлен.

Упорные бои под Малином продолжались. Как и все политработники полка, я постоянно находился на передовых позициях, в числе первых поднимался в атаку, а любую передышку использовал для проведения политбесед, участвовал в заседаниях комсомольских бюро, на которых было принято в ряды членов ВЛКСМ немало воинов, отличившихся в боях1.

30 июля командование решило осуществить еще один штурм города. Нашему полку придали две бронемашины. Но расскажу о вечере, предшествующем этому штурму. На командный пункт полка приехал полковник из штаба корпуса, по-видимому, из особого отдела, точно я не знал. Он выяснял ряд обстоятельств, при которых наша артиллерия накрыла свои части (об этом факте я уже упоминал раньше). Затем спросил у командира полка, где заместитель политрука, секретарь комсомольской организации Виноградов. Я находился недалеко, слышал этот вопрос и был очень удивлен. Новый командир полка майор Хорушев сказал: «Вот Виноградов». Полковник подошел ко мне, поздоровался и сказал: «Есть приказ о твоем переводе в распоряжение штаба корпуса. Приказ придет в полк завтра или послезавтра. Ну а пока я запрещаю принимать личное участие в боевых операциях, дальше командного пункта полка не двигаться». Я был поражен таким сообщением, но, козырнув, сказал: «Ваше приказание будет выполнено». На этом разговор закончился.

Рано утром начался штурм города. Наши части продвинулись довольно далеко и уже подошли к окраине Малина: до ближайших домов оставалось метров 200. Но очень массированный огонь из разных видов оружия со стороны немцев заставил части залечь и снова окопаться. Одна из рот полка образовала клин, который врезался почти в Малин. Артиллерийские разведчики, корректирующие огонь нашей артиллерии, сразу же об этом сообщили. Наши орудия замолчали. Вести артиллерийский огонь зигзагом было невозможно. Последовали один за другим телефонные звонки на командный пункт полка с требованием немедленно отвести роту. Но связи с ней не было. В роту ушли три связиста, а рота продолжала оставаться на занятой позиции, по-видимому, связисты не дошли. На командном пункте остались вдвоем — командир полка и я. Все командиры и политработники были в бою. Что оставалось делать? Я обратился к командиру полка и сказал: «Разрешите, товарищ майор, пойти мне». Он задумался, потом произнес: «Я не имею права вас посылать, но ситуация такова, что должен принять другое решение. Идите...» Я подбежал к насыпи, рывком проскочил через железнодорожное полотно, скатился вниз и там уже по-пластунски примерно 500 метров добирался до роты. Эта операция мне удалась. Я передал приказ отходить и вместе с ротой стал отползать. Немцы, заметив передвижение, тут же открыли огонь. Интенсивно били минометы. Пришлось перебегать от одной воронки к другой. И вот в такой момент меня ранило. Я почувствовал сильнейший удар в спину, посыпались искры из глаз. Мне показалось, что перевертываюсь в воздухе и падаю назад на спину. Но это только показалось. Когда очнулся, то лежал лицом вниз, почва была песчаная. В рот попал песок, упал я с ходу при перебежке. Попробовал подняться, но не смог. Дышать было тяжело, в левой части спины чувствовал сильную боль. Подумал, что осколок мины попал в спину, перебито легкое, отсюда трудно дышать, поэтому такая боль. Стал мысленно прощаться с жизнью, вспомнил родителей, вспомнил любимую девушку... Но через несколько минут вдруг почувствовал, что дышать стало гораздо легче. Вероятно, выплюнул песок изо рта. Тогда попытался поднять голову и увидел, что невдалеке еще продолжают переползать последние бойцы отходившей роты. Сознание меня больше не покидало. Я попробовал кричать, но голоса не было. (Как потом выяснилось, произошло кровоизлияние в область голосовых связок. У меня была прострелена шея. Пуля прошла навылет вплотную с сонными артериями и задела только левое плечевое нервное сплетение — почему и была такая боль в спине.) Тогда я вынул наган, поднял руку вверх и начал стрелять. После семи выстрелов руку опустил. В тот же момент услышал слова: «Ну, теперь можно к нему подползать». Солдаты увидели, кто стреляет, но подползти вплотную боялись, я мог опустить руку, мог выстрелить в них. Меня тут же положили на плащ-палатку и волоком протащили под насыпью. Там была труба диаметром метра полтора для стока воды. На другой стороне меня положили на носилки и принесли в санчасть. Здесь я и узнал, какое у меня ранение. Доктор полка сразу же начал иголкой колоть мне левую и правую ноги. Ноги чувствительность не потеряли, движения в них были нормальными. Он вздохнул с облегчением и сказал: «Вам повезло, позвоночник не задет». Меня перебинтовали.

В медицинскую часть приехал попрощаться секретарь партийной организации полка политрук Кабанов. Говорить я почти не мог. Выслушал его пожелания, передал привет боевым товарищам. Из политического состава полка, насчитывавшего к началу войны 20 человек, после моего ранения в строю осталось только двое.

Через некоторое время меня с другими ранеными бойцами в кузове грузового автомобиля привезли в первый полевой госпиталь. Снова перебинтовали. При этом хирург ругал доктора полка, засунувшего в раны тампоны. «Что же он сделал? Наоборот, надо было дать возможность выйти крови, грязи, частям ткани, которая могла попасть в рану...» Вскоре нас погрузили на машины и отвезли в очень большой полевой госпиталь. Меня долго не брали в операционную. Несколько раз обращался к медсестре, но это не помогало. Ответ был один — есть командиры и бойцы с более тяжелыми ранениями. Наконец, я подозвал проходившего мимо врача. Сказал ему о характере ранения и мрачно пошутил: «Если начнется заражение, то неизвестно, что придется делать — отрезать голову от туловища или туловище от головы». Шутка подействовала, и меня почти сразу повезли в операционную. Молодой хирург расширил скальпелем пулевые отверстия, промыл их, сделал перевязку. В течение ночи он дважды подходил ко мне, спрашивал о самочувствии и, видя, что я не могу заснуть, принес баночку со спиртом. Это помогло. Спасибо ему, большое спасибо всем военным медикам, спасшим во время войны миллионы жизней!

Через два дня вместе с другими ранеными меня погрузили в санитарный поезд. По дороге пришлось еще раз столкнуться с войной. Рано утром 3 августа поезд прибыл на первый путь станции Чернигов. Стояли мы довольно долго, и вдруг началась интенсивная бомбежка. Раненые, способные передвигаться, покинули вагон и их повели в укрытие. Я и еще несколько лежачих ранбольных (так нас называли) остались. Хорошенькая медсестра металась по вагону с возгласом «что делать, что делать?». Посоветовал ей пойти в укрытие, но она осталась. Чувство долга оказалось сильнее страха.

Вагон, в котором мы лежали, стоял напротив вокзала, а оттуда раздавался охрипший голос — кто-то кричал в телефонную трубку: «Пришлите срочно истребители, у нас эшелон с ранеными, а через два пути стоят составы со снарядами. Все может в одно мгновенье взлететь на воздух!» Вскоре истребители действительно появились, и вражеские бомбардировщики улетели. Раненые вернулись в вагон. Поезд тронулся, и тут медсестра не выдержала и расплакалась…

Дальше — госпитали в Курске и в Ростове-на-Дону, лечение в госпитале в родной Казани. Левая рука у меня висела без движений, плечо, вся рука постоянно ныли. Снотворные мне не помогали, я принимал по три-четыре таблетки и не мог уснуть. В госпитале в Курске в палате был плиточный пол, и, чтобы прекратить боль, я ночью ложился на пол голой рукой, становилось легче, потом передвигался, когда плитки подо мной согревались. Приходила сестра, укладывала меня на кровать. Она уходила, и я снова ложился на пол.

В Курске я прочитал в газете «Правда» утреннюю сводку Совинформбюро от 5 августа 1941 г. В ней сообщалось о нашем рейде в тыл противника в районе Малина, о котором я уже упоминал. С тех пор прошло уже более 12 дней. Вот это сообщение: «Часть подполковника Макертичева разгромила фашистский полк. В бою уничтожено 300 немецких солдат и офицеров, 4 автомашины, радиостанция и 4 орудия. Захвачены 15 верховых лошадей и ряд других трофеев». С горечью подумал: родственники подполковника обрадуются, прочитав это сообщение, будут им гордиться, а на самом деле его уже нет в живых. Таковы парадоксы войны.

Здесь же, в Курске, от раненых бойцов, поступивших в госпиталь позднее меня, узнал, что немецкие части 31 августа предприняли под Малином наступление, поддержанное танками и самолетами. Части 5-й армии, неся большие потери, вынуждены были отступить. Много позднее я как член Главной редакционной комиссии 12-томной истории Второй мировой войны запросил в Архиве Красной Армии информацию о боевых действиях 215-й мотострелковой дивизии. В полученном архивном документе сообщалось: «Под Малином дивизия ведет круглосуточные бои до 31 июля, несколько раз переходя в атаку. Однако выбить противника из Малина не удалось. 31 июля противник, получив подкрепление, поддерживаемый танками, несколькими дивизионами артиллерии, минометами и авиацией (около 40 самолетов) организовал интенсивное наступление на наши части». Войска 22-го корпуса отступили.

Это была последняя полученная мною информация о боевых действиях моего полка. Разыскать уже в мирное время кого-либо из однополчан, несмотря на многократные попытки, мне не удалось. Всего вероятнее, наши части, оказавшись западнее Киева, были или разбиты немцами, или произошло их массовое пленение. Во время боев мы боялись по-настоящему одного — попасть в плен раненными. Если вдруг ранят во время отступления и попадешь в плен, что делать... Тогда почти все политработники говорили — одни, может быть, искренне, я затруднюсь сказать, другие бравировали этим, — что в таком случае единственный выход — застрелиться.

Попадание в плен в тот период считалось предательством, изменой Родине. Безусловно, это было неправильно, потому что война, любая война с той и другой стороны, не может быть без потерь, без пленных. Другое дело, одна сторона несет больше потерь, другая меньше... Меняются этапы войны... У нас были массовые пленения окруженных частей в первые месяцы войны. У немцев это началось со Сталинграда. Довольно много пленных было взято под Москвой, когда разбили немцев зимой 41/42 года. Десятки тысяч наших воинов попали в плен под Харьковом во время неудачной летней наступательной кампании 42-го года, когда наши войска в панике отступали к Сталинграду... Затем наступила наша очередь, и началось массовое пленение уже немецких солдат, офицеров и генералов. Войн без пленных не бывает. Поэтому считать всех попавших в плен, в том числе и ранен-ных, контуженных, которые не могли ничего сделать, предателями и отправлять их потом в лагеря — это, с моей точки зрения, страшное преступление режима Сталина.

Из госпиталя в Курске большую группу ранбольных отправили долечиваться в Ростов-на-Дону. Разместили в загородном санатории, переоборудованном в госпиталь. Условия были отличные: комнаты на двоих, большой парк, чистый воздух. Были созданы все условия для лечения и отдыха. Со мной в палате лежал лейтенант Николай Крысанов. Он был старше меня лет на пять, воевал с финнами, получил ранение в руку в конце июля, но остался в строю, произошло заражение, руку чудом спасли (выше локтя было сделано четыре глубоких разреза). Мы с ним подружились. На следующий день во время ужина он заставил меня удивиться: подозвал официантку и попросил пригласить шеф-повара. Вышел дородный мужчина лет шестидесяти в белом колпаке и фартуке, несколько смущенно подошел к нашему столу. Николай встал и неожиданно произнес: «От имени красноармейцев, командиров и политработников объявляю вам благодарность за отлично приготовленные блюда. Вы вносите большой вклад в наше быстрейшее выздоровление». Шеф-повар был весьма растроган, сердечно благодарил, сказал, что будет еще больше стараться. В дальнейшем он часто подходил к нашему столу, интересовался, довольны ли мы, присылал специально приготовленные бифштексы или другие кушанья. На армейском языке — Крысанов проявил полезную «красноармейскую находчивость».

В госпитале-санатории день ото дня я чувствовал себя все лучше и лучше. В свободное время от медицинских процедур мы чаще всего проводили в парке. Однажды набрели на заросли ежевики — ягоды были крупные и спелые. Ели их с большим удовольствием. Жизнь омрачали только перевязки. В то время при перевязках сухую марлевую подушечку клали прямо на открытую рану. Естественно, что она присыхала. Когда приглашали на перевязку, то настроение сразу падало. Хирургическая медсестра пинцетом отрывала марлю от раны. После такой «операции», сопровождавшейся сильной болью, у меня с шеи на грудь стекали две струйки крови. В начале сентября раны на шее зажили, но левая рука по-прежнему оставалась парализованной.

Ростов в августе и сентябре не бомбили, но было несколько ночных тревог. Всех ранбольных поднимали с постелей и отправляли в плохо оборудованное бомбоубежище: сидеть в нем было неудобно, не хватало воздуха. После первой такой ночи я решил больше в убежище не спускаться. Как только начиналась очередная тревога, уходил на балкон, ложился на кушетку и продолжал спать.

В нашей госпитальной комнате на столе стоял графин, наполненный водкой. Перед обедом и ужином мы выпивали по сто граммов (за свой счет, конечно) для аппетита. Однажды утром к нам, как обычно, зашла врач. Было жарко и душно. Она попросила налить ей воды. Я смутился, а Николай, подмигнув мне, налил в стакан водки. Доктор сделала глоток, задохнулась, покраснела, закашлялась. Шутка оказалась неуместной. Я достал фрукты, дал доктору закусить. Со слезами на глазах она сказала: «Что вы со мной сделали! Ведь я должна продолжать обход больных». Успокоили ее как могли, извинились. Я сходил в столовую и принес стакан сметаны. Расстались по-хорошему. Она на Николая не сердилась, но каждый раз, приходя в нашу палату, держалась настороженно.

Во второй половине сентября меня вызвали на врачебную комиссию. Врачи поахали по поводу моего ранения. Мне был предоставлен отпуск на полтора месяца с последующим переосвидетельствованием, и я уехал в мой родной город Казань. Путь мой лежал через Москву, в которую прибыл 23 сентября и провел в ней несколько часов.

Военная Москва произвела на меня гнетущее впечатление: много аэростатов, мешки с песком на тротуарах, надолбы из рельсов, окна заклеены бумажными лентами. На остановке трамвая попытался выяснить, какой маршрут идет в нужном мне направлении, — оказалось, что никто «не знает». Какая-то старушка мне шепнула: «Боятся шпионов, не велено говорить, да я вижу, ты из госпиталя — рука на перевязи, поезжай третьим маршрутом».

В Казань я прибыл только через два дня. В Москве не догадался купить продовольствия, а в пути это сделать было невозможно. Как только поезд останавливался на большой станции, бежал в привокзальную военную столовую. Кормили сносно.

Встреча с родителями была очень трогательной. Я не сразу рассказал о характере моего ранения, они думали (я так написал из госпиталя), что ранен в плечо и поэтому рука висит без движений. Отпуск мне предоставили с условием, что я буду продолжать лечиться в военном госпитале. В него я ходил каждый день на различные процедуры.

От «госпитальных дней» осталось много воспоминаний, но расскажу еще только об одном, касающемся лечебной гимнастики. Я интуитивно чувствовал, что различные упражнения должны помочь восстановлению движений в левой руке, но мне трижды отказали в назначении лечебной гимнастики. Объяснение было простое: «Вы получаете все необходимые процедуры» (их и правда было много). Рука постепенно сохла. Помог случай. В коридоре казанского госпиталя я встретил военврача 3-го ранга, поприветствовал и прошел мимо. Неожиданно он меня окликнул. Оказалось, что это бывший врач спортивного общества «Буревестник», в котором я состоял и активно занимался спортом в школьные годы. Он подробно расспросил меня о ранении и задал вопрос: почему я не занимаюсь лечебной гимнастикой? Отругал меня, а заодно и лечащих врачей. Сказал: «Ты же спортсмен, как же допустил, что рука у тебя почти высохла?» Я стал ежедневно ходить к нему в кабинет, получал «домашние задания», и через три-четыре месяца упорных занятий рука стала оживать, но до конца восстановить все ее функции так и не удалось, хотя я прилагал для этого большие усилия.

Во всех госпиталях при прохождении различных медицинских обследований врачи, особенно хирурги, говорили, что я «родился в рубашке». Такое ранение, когда пуля прошла рядом с двумя сонными артериями и не задела ни позвоночник, ни пищевод, ни дыхательное горло, — случай редчайший. Много лет спустя во время очередной диспансеризации в академической поликлинике меня осматривала незнакомая мне невропатолог, фамилия ее была Никольская. Она спросила, на что я жалуюсь. Сказал, что я ни на что не жалуюсь, только вот владею левой рукой не полностью, но это уже дело непоправимое. Доктор спросила, куда я ранен. Я показал. Она сказала: «У вас необычное ранение. Я всю войну прослужила в госпиталях, но вы второй с таким ранением. Первый раз столь необычный случай видела в Казани в 1942 г.» Я сказал, что в Казани лечился в областном госпитале у невропатолога Анисимовой. «Это и есть я, — сказала она, — только моя фамилия теперь Никольская». Анисимова, какой я ее запомнил, была очень красивой женщиной. Все мужчины на нее заглядывались. Обмундирование на ней сидело отлично, и держалась она прекрасно, ходила всегда с гордо поднятой головой. Видимо, дальше жизнь не сложилась, позднее я узнал, что было очень неудачное замужество. Вот была такая необычная встреча.

В Казани меня ожидало знакомство с выдающимся ученым — академиком Алексеем Николаевичем Крыловым, знаменитым математиком и кораблестроителем. Его семья при эвакуации в августе 1941 г. переехала из Ленинграда в Казань и поселилась в двух комнатах нашей квартиры. Алексей Николаевич был очень интересным человеком, с огромным, разнообразным жизненным опытом, прекрасным рассказчиком. Ему в это время было 78 лет, но память он имел отменную. Вспоминал, как ему приходилось спускать на воду новые корабли, рассказывал различные случаи из своей жизни. Здесь, в нашей казанской квартире, за моим школьным письменным столом он заканчивал писать книгу «Мои воспоминания», опубликованную в 1942 г. Ее экземпляр Алексей Николаевич вручил 18 октября 1942 г. моим родителям и мне со следующей дарственной надписью: «С истинным уважением на добрую память от А.Крылова». Я бережно храню эту замечательную книгу в моей библиотеке.

Радиорепродуктор, по которому передавались в Казани последние известия, находился на нашей половине квартиры, и два-три раза в день Алексей Николаевич неизменно приходил их слушать. При этом каждый раз вынимал свой хронометр из вороненой стали и проверял время. Он был очень большой патриот, расспрашивал меня про войну, про состояние вооружения Красной Армии, переживал наши неудачи. К нему несколько раз приходили с визитом военные моряки: адмиралы и вице-адмиралы. Если дверь открывал я, то именитые посетители всегда с большим почтением спрашивали, не может ли их принять академик А.Н.Крылов.

Дочь А.Н.Крылова была замужем за академиком П.Л.Капицей. Он иногда навещал Алексея Николаевича, приходили к нему внуки — Сергей и Андрей. В декабре 1941 г. у Алексея Николаевича умерла после операции жена, и он переехал жить к дочери.

На службу в Красную Армию я не вернулся — в конце ноября 1941 г. меня демобилизовали, признали инвалидом Отечественной войны II группы. Следовало определиться, что делать дальше, как жить. В Казанский авиационный институт я решил не возвращаться, считая, что инвалид с висящей левой рукой не может быть инженером-механиком по авиационным моторам.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   46

Похожие:

Воспоминания iconЖуков Г. К. Воспоминания и размышления. В 2 т
Список литературы, рекомендуемой для использования в поисково-исследовательской работе

Воспоминания iconИсследовательская работа на тему: «Афганистан в моей судьбе»
Воспоминания участника боевых действий в Афганистане Анатолия Киреева

Воспоминания icon{3} Вступление
Берновская Н. М. Бабанова: «Примите… просьбу… о помиловании»: Воспоминания и письма. М.: Артист. Режиссер. Театр, 1996. 366 с

Воспоминания iconНеопубликованные воспоминания и рукописи
Д. 2657-с [Дело вчк и Смоленской губернской чк о «принадлежности к партии кадетов», 1919—1920]

Воспоминания iconК. С. Станиславский Статьи. Речи. Отклики. Заметки. Воспоминания
Обращение к участникам митинга работников театрального искусства 22 декабря 1919 г

Воспоминания iconВоспоминания и впечатления тех, кто её знал
А. П. Синнетт [1] (Рождение Елены Петровны фон Ган) 12 августа 1831, Екатеринослав, Россия 16

Воспоминания iconПризвани е” очерки, воспоминания “
Выставка посвящена воспоминаниям врачей о своем жизненном пути, размышлениям о призвании и высоком общественном долге врача

Воспоминания iconВоспоминания а. А. Фета и мемуарная природа его прозы
Работа выполнена на кафедре истории русской литературы гоу впо «Тверской государственный университет»

Воспоминания iconРассказать учащимся о современных локальных вооруженных конфликтах
Встретиться с воинами-афганцами с. Новичихи, собрать фотографии, воспоминания. Собрать материал об афганцах соседних сел

Воспоминания icon«Гордимся прошлым. Живем настоящим. Думаем о будущем»
Содержание материалов отражает страницы истории системы образования городского округа Красноуфимск, архивные материалы и воспоминания...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:


Литература


При копировании материала укажите ссылку ©ucheba 2000-2015
контакты
l.120-bal.ru
..На главную