Шаляпин и горький двойной портрет в каприйском интерьере






НазваниеШаляпин и горький двойной портрет в каприйском интерьере
страница4/8
Дата публикации03.02.2018
Размер1.1 Mb.
ТипДокументы
l.120-bal.ru > Литература > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8
И.Р..>

“Три дороги”.

За папиросу — “Лучинушка” и “Ноченька”».

Пел Шаляпин, судя по заметкам Пятницкого, в день приезда и также вечером накануне отъезда 10 сентября: «Горький дает мысль: Вечер новгородской былины. Шаляпин поет: “Молодешенька”, “Как по Питерской…” и ”Сени”».

Об огромном впечатлении от пения Шаляпина в те дни Горький вскоре восторженно писал А.Н.Тихонову: «…Пел Федор — сверхъестественно, страшно: особенно Шуберта “Двойник” и “Ненастный день” Корсакова. Репертуарище у него расширен очень сильно. Изумительно поет Грига и вообще северных. И — Филиппа II. Да вообще — что же говорить — маг» (25).

Перечисленное Горьким и Пятницким из того, что слышали каприйцы, представляет далеко не случайное в искусстве Шаляпина. Эти музыкальные произведения, в числе многого другого, он успешно исполнял в то время. Репертуар артиста охватывал огромное разнообразие как оперных, так и концертных вещей. Известно, что в 1910 году певец записал на пластинки в акционерном обществе «Граммофон» в Москве арию Филиппа из оперы Дж. Верди «Дон-Карлос» и ряд народных песен, в том числе — без аккомпанемента «Ноченьку» и «Лучинушку». В концертах Шаляпина тех лет звучали «Три дороги» Ф.Ф.Кенемана, «Ненастный день потух» Римского-Корсакова, среди народных песен — «Помню, я еще молодушкой была», а из произведений Э.Грига — «Старая песня», «Стихи в альбом», «Разлука» (26).

В осенние дни 1911 г. Шаляпина рисовали И.И.Бродский и немецкий художник О.Бегас. Артист и сам взялся за карандаш с бумагой и делал наброски. Вот две записи Пятницкого. От 31 августа: «Бродский пишет портрет М.Ф.Андреевой. Шаляпин быстро делает мой портрет. Все идем купаться. Рассказы Шаляпина. О Коровине». И от 9 сентября: «Пришел Бродский. Принес карикатуры: Шаляпин пред Горьким, Золотаревым и Бродским.

Вечером Шаляпин рисует меня в виде пессимиста. Бродский делает карикатуру. — Горький рвет ее».

Приведем еще одну дневниковую запись Пятницкого тех дней. Она относится к 5 сентября: «11—1 час. У Шаляпина. <Речь шла, видимо, о деловом разговоре Шаляпина с Пятницким – И.Р.>.

4 часа. Бродский и Бегас рисуют Шаляпина (27). <…>

Вечером. Воспоминания Шаляпина и Горького о Казани.

Горький впервые рассказывает, почему стрелялся».

Даже и предельно краткие, протокольные, записи Пятницкого позволяют восстановить многое в реальной картине происходившего в те дни. Ясно, что свое место занимает общение по деловым вопросам. Изо дня в день в доме Горького собираются художники. Делаются экспромты и зарисовки, требующие более длительного исполнения. Шаляпин тоже рисует. Запись Пятницкого по поводу воспоминаний Горького и Шаляпина, которые были связаны с годами их молодости в Казани, особенно интересна как свидетельство доверительности в общении друзей. Ведь каждый рассказывал в этом случае о чем-то явно сокровенном, дорогом и, вероятно, близком пониманию другого. Дело в том, что их юношеские пути почти соприкасались в Казани, но так и не пересеклись.

В Казани молодой Пешков проходил свои жизненные «университеты». Здесь он впервые познакомился с интеллигентами-народниками, мечтавшими изменить жизнь народа к лучшему. Здесь он испытал и острейшее потрясение: разочарование в надеждах преодолеть разрыв «униженных и оскорбленных» – с их добровольными защитниками, представителями передовой образованной России. Непонимание одних другими, причем с обеих сторон, очень мучило, представлялось безысходным. Всё это, а также болезненное переживание первой неразделенной любви, и привело Алексея Пешкова к попытке самоубийства. Позднее Горький признается, что «духовно родился» именно в Казани. Суровый опыт юношеских испытаний станет основой для автобиографической повести «Мои университеты», написанной позднее в первые послеоктябрьские годы.

И Шаляпин открыл свое призвание там же, в родном городе. Спектакли казанского театра сводили с ума его, тогда мальчика. Это из Казани он юношей, который зарабатывал на жизнь певчим церковного хора и уже не раз пытался поступить на сцену, уехал, наконец, с первым театральным контрактом. Так он вошел «служителем в храм Талии и Мельпомены» - этот момент будет особо отмечен в его автобиографии «Страницы из моей жизни» (28).

В сентябрьский вечер 1911 г. на Капри друзьям было что рассказать о своей юности, проходившей где-то рядом. Может быть, какие-то штрихи этих воспоминаний о молодых годах — в Казани и на волжских берегах — отразились потом в некрологе Шаляпина о Горьком: «Когда Горький однажды спросил, кто я такой, я стал рассказывать ему мою биографию, и вот тут-то для нас обоих неожиданно выяснилось, что мы встречались, не будучи знакомыми в ранние годы, и что жизнь наша похожа, а в некоторых случаях текла рядом. Вот, например, в то время, как я мальчиком был в Казани отдан в учение к сапожнику Андрееву, который жил на углу Малой Проломной улицы, Горький на другом углу параллельной Большой Проломной улицы в пекарне, <…> под чайным магазином Докучаева, — работал пекарем. Мне кажется, что отсюда его рассказ “Двадцать шесть и одна”» (29).

Однако, несмотря на взаимность внимания и притяжения Горького и Шаляпина, в их встрече осенью 1911 г. была и немалая напряженность. Ведь необычным, даже императивным поводом к приезду певца на Капри на этот раз являлась необходимость разобраться друзьям в своих отношениях после эпизода так называемого «коленопреклонения».

Напомним суть этого события, то — что было в нём подлинным, а что фальсифицированным , что известным, однако вначале только узкому кругу лиц, а многим неизвестным, хотя они-то и стали самыми решительными судьями случившегося.

8 января 1911 г. в российских газетах появилось правительственное сообщение о патриотической манифестации во время представления 6-го января в С.-Петербургском Мариинском театре возобновлённой оперы М.П.Мусоргского «Борис Годунов». В этой официальной информации говорилось: «Спектакль удостоили своим присутствием Их Величества Государь Император и Государыня Императрица <…>. После пятой картины публика требовала исполнения народного гимна. Занавес был поднят и участвовавшие, с хором, во главе с солистом Его Величества Шаляпиным (исполнявшим роль Бориса Годунова), стоя на коленях и обратившись к царской ложе, исполнили “Боже, Царя храни” <…>. Гимн был покрыт участвовавшими и публикой громким и долго несмолкавшим “ура”. Его Величество, приблизившись к барьеру царской ложи, милостиво кланялся публике…»

Сообщение, как его точно, однако много позднее, оценивал тогдашний директор Императорских театров В.А.Теляковский, в «извращённом виде рисовало роль Шаляпина во всей этой фальшивой манифестации» (30). Тем не менее именно оно облетело весь мир. В русских газетах имя Шаляпина стали склонять на все лады: правая пресса хвалила певца за верноподданнический поступок, левая негодовала против его якобы «холопства» перед властью. В иностранной прессе подчеркивалось участие Шаляпина, так как он был самой известной фигурой происшествия.

Среди радикалов особенное рвение проявил А.В.Амфитеатров. Он разослал по столичным газетам открытое письмо с датой 13 (26) января, которое ни одно из российских изданий, конечно, не могло опубликовать по цензурным соображениям, но письмо получило известность и его стали обсуждать в разных общественных кругах. В «благородном» негодовании известный, находившийся в эмиграции журналист-радикал, до самого недавнего времени ярко писавший о блистательном таланте Шаляпина, порывал с ним: «…Поздравляю с Монаршей милостью <…>. На прощание позволь дать тебе совет: <…> не называй себя, как ты имеешь обыкновение, “сыном народа”, не выражай сочувствия освободительной борьбе <…>. В устах, раболепно целующих руку убийцы 9-го января, руку палача, <…> эти свойственные тебе слова будут звучать кощунством…» (31).

Что же Горький? Объективной информации он, находясь вне России, не имел (как, впрочем, и Амфитеатров) и очевидно вполне искренне поверил всей фальсифицированной кампании против певца. В январе, феврале и марте 1911 г. в письмах близким и друзьям — Е.П.Пешковой, Е.К.Малиновской, А.Н.Тихонову, И.А.Бунину — он негодовал против “выходки дурака Фёдора», писал о том, что разорвет с ним и впредь снимет посвящение ему с повести «Исповедь».

Каково же было реальное участие Шаляпина в происшествии, которое приобрело такой одиозный смысл во мнениях современников? Артист, конечно, не был «во главе» патриотической манифестации. Само это событие явилось для него полной неожиданностью, а его организаторами, причем с особой целью, были хористы: так они надеялись привлечь к себе внимание, чтобы подать царю прошение об увеличении очень низких пенсий. Акция эта задумывалась давно, но певец ничего не знал о ней. Хористы использовали возобновленного «Бориса Годунова» потому, что на спектакле присутствовал царь, а впечатляющий успех исполнения Шаляпиным одной из центральных сцен – до этого момента спектакль не получал достаточного зрительского признания — стал удобным моментом для осуществления их намерения.

Но вот что было на самом деле. Инцидент с «коленопреклонением» случился после «сцены галлюцинаций» – кульминационной в опере: она заканчивалась ключевыми в характеристике главного персонажа словами «Господи, помилуй душу преступного Царя Бориса…» и всегда требовала чрезвычайной артистической самоотдачи. В письме Горькому 18 (31) июля 1911 г. Шаляпин так описывал этот момент: «Еле дыша от напряжения и усталости, как запаленная лошадь, по знаку режиссера пошел я на сцену, чтобы <…> раскланяться публике. Занавес упал и поднялся снова, и снова я раскланивался, — вообще все было совершенно обыкновенно <…>, и я уже думал идти к себе в уборную, чтобы глотнуть чаю и промочить высохшее горло, как вдруг услышал сзади меня крик: “Куда вы?.. Что вы делаете?!” (Это, оказалось, кричал режиссер, испуганный необыкновенным и неожиданным происшествием, которое в театре почти для всех было сюрпризом.) Обернувшись, я увидел растерянные, сумасшедшие лица хористов, хористок, <…> ломящихся на сцену в единственную дверь, существующую в этой декорации (терем царя Бориса). Быстро, один за другим падали они все на колени и — нестройно вначале — пели гимн.

Совершенно не понимая, в чем тут дело, я хотел было уйти со сцены, но эта самая дверь была так законопачена народом, что я, не имея физической возможности уйти за кулисы, вынужден был оставаться на сцене. С минуту я постоял… <…> В мгновение мне пришло в голову, что все это устроено нарочно для меня, что со мной хотят сделать что-то плохое (к этому в последнее время я так привык <…>) <…>. Я вообразил чорт знает что и, находясь к тому же в полной невозможности уйти со сцены,.. оторопел, совершенно растерялся, даже, может быть, испугался, потерял вполне способность спокойно размыслить и стал на колени около стоявшего близ меня, в глубине сцены, кресла…

Таким образом случилось, что я явился действующим лицом этой пакостной и пошлой сцены…» (32).

Итак, суть участия Шаляпина в якобы патриотической манифестации заключалась в том, что он был принуждён к общей солидарной акции. Уйти со сцены при поднятом занавесе ему не позволила плотная стена хористов. Его шёпотом умоляли о поддержке. Не опуститься на колени он — один среди всего хора! — тоже не мог: это было бы совсем другой — антимонархической! с его стороны – демонстрацией. Между прочим, присутствоваший на спектакле скульптор И.Я.Гинцбург, он приехал на Капри в начале лета, рассказывал Горькому и М.Ф.Андреевой, что, конечно, Шаляпина никто из зрителей не мог видеть впереди хора, стоящим на коленях. В толпе коленопреклонённых хористов он не привлекал внимания, а всё просходившее оставляло странное впечатление: пения гимна не начинают без оркестра, тем более на коленях. Но этому трезвому свидетельству очевидца именно о «фальшивой» манифестации Горький тогда не внял.

Первоначально Шаляпин не придал особого значения инциденту с невольным своим участием. Он не сразу и узнал о резонансе, который вызвало необычное, но в сущности, “околотеатральное” событие. Очень скоро артист уехал на гастроли в Европу, где его однако настигли неожиданные последствия того, что случилось при его вынужденном участии: травля прессы, искреннее возмущение даже некоторых из друзей (негодующее письмо певец получил от художника В.Серова, которого очень ценил), освистывания зрителей из числа русских эмигрантов. Шаляпин был настолько унижен и оскорблён, что решил какое-то время не возвращаться в Россию. Об этом в конце февраля он писал своему адвокату и другу М.Ф.Волькенштейну, а также В.А. Теляковскому. Только их искреннее и горячее участие, как и других подлинных друзей, помогло Шаляпину отказаться от такого намерения. Певец попытался давать объяснения в прессе: интервью «Правда о Шаляпине: Беседа с Ф.И.Шаляпиным в Монте-Карло» напечатала «Петербургская газета» — 24 марта 1911 г.; другое интервью — «Объяснения Шаляпина», записанное французской писательницей К.Северин, – появилось в «Киевской почте» 21 июня. Они, несомненно, были услышаны, однако далеко не всеми.

До Горького эти объяснения, по-видимому, не дошли: упоминаний о них в письмах писателя нет. Напротив, на Капри стекалась прежде всего порочащая Шаляпина информация. Такого рода сведения из газет Горький получал в виде вырезок от анонимных доброжелателей. Очень был задет писатель интервью, якобы данным Шаляпиным газете «Столичная молва» (1911, 24 января / 6 февраля), где сообщалось от лица певца, что «патриотический порыв» увлёк его, и этим «порывом» он «увлёк весь хор на колени». «Признавался» Шаляпин также в этом сфабрикованном интервью, что у него «была мысль просить за … лучшего друга, за Максима Горького. Просить о милости для него». У Горького при чтении этого известия, как писал он сыну, «руки со зла тряслись». Однако писатель не заметил появившихся опровержений, например в газете «Утро России». 9 (22) февраля в ней сообщалось о письме артиста с «объяснениями» – что интервью и все эти комментарии «совершенно фантастичны и выдуманы с начала до конца» (33).

Когда в конце июня (по старому стилю) Шаляпин написал Горькому о желании приехать на Капри — чтобы «о многом поговорить», надеясь преодолеть то охлаждение к себе, которое таилось в долгом молчании писателя-друга, — тот ответил очень резким письмом. В нем были такие слова: «Мне жалко тебя, Фёдор, но так как ты, видимо, не сознаёшь дрянности совершённого тобою, не чувствуешь стыда за себя — нам лучше не видаться и ты не приезжай ко мне…» (34).

Отношение Горького очень огорчило Шаляпина, и тогда – 18 (31) июля — он отправил на Капри большое исповедальное письмо обо всём случившемся — в чём он, если и был повинен, то без вины. Артист не оставлял надежды на прежнюю дружбу и понимание (35). И не ошибся: узнав, наконец, правду, писатель поверил другу, но считал, что ещё не время «встретиться без шума и скандала». И всё-таки встреча после этого письма Горького («Оно воскресило меня», — замечал певец в ответном послании) через некоторое время состоялась. 28 августа (10 сентября) Шаляпин уже был на Капри.

Подчеркнем, что с первых же часов приезда общение друзей являлось раскованным и свободным. Очевидно, что никаких демонстраций против Шаляпина — чего опасался Горький (ведь на острове было немало радикально настроенных русских) — не замышлялось. Суть январского эпизода в Мариинском театре теперь-то многие уже знали. Шаляпин, как и прежде, окружен здесь благожелательным отношением: на вилле Горького на следующий же день собралась масса народу, в их числе — молодые писатели, близкие Горькому — А.А. Золотарев, И.Е.Вольнов и др. Были сеансы для художников. Чтобы снять усталость и с тех, кто рисует, и с тех, кто позирует, идут купаться. Потом, когда атмосфера внимания и увлеченности стала общей — начались и очень любопытные разговоры.

Шаляпин рассказывал о художнике К.А.Коровине, с которым он был дружен: их объединяли многие годы общей сценической работы. Артист очень ценил Коровина как «замечательного художника-колориста» (36). Участвовал Шаляпин также в общих импровизациях — рисовал карандашом портреты, карикатуры. Изо дня в день на вилле Горького была слышна музыка и голос знаменитого певца. Очевидно, что многие на острове не только узнали о его приезде, но и ждали большого концерта. Пятницкий после почти целого дня, проведенного в компании Горького, Шаляпина и других, взялся за организацию такой встречи. В конце этого дня он записал: «Выходим вместе. Прошу Шаляпина назначить вечер для пения. — Завтра». И этот запомнившийся всем концерт состоялся.

Пятницкий зафиксировал и то, что было связано с «негативным» поводом для приезда Шаляпина. С первых же часов пребывания на Капри певец — желанный гость Горького: писатель специально ездил встречать его на лодке, и объяснение потом с глазу на глаз, очевидно, с первых же часов, сгладило напряжённость. Но Горький, поняв еще в переписке, что никакой «дрянности совершенного» в поступке Шаляпина не было, всё-таки продолжал беспокоиться по поводу самой ситуации, при которой и дальше было не избежать «шума и скандала». Это стало причиной проекта особого письма для Шаляпина и совета обратиться к хорошему юристу (Д.В.Стасову). Шаляпин ждал поддержки писателя-друга и получил ее. Тем не менее, вполне вероятно, что артист не мог смириться с неуемным учительством и принципиальным наставничеством писателя, что и привносило некоторую шероховатость в отношения между ними до конца этого пребывания. В дневнике Пятницкого с проектом письма связано несколько записей. Одна — 9 сентября, накануне предполагавшегося отъезда (он был отложен из-за непогоды):

«Утром у Шаляпина. 1 час. Провожаю до Горького. Захожу вместе к завтраку. После завтрака вышли на террасу. Ветер. Шум прибоя. Небо в тучах. Шаляпин начинает говорить о письме. Горький зовет в кабинет. Согласился с проектом. Указывает Дм. Вас. Стасова. Кстати спрашивает, буду ли в Петербурге».

На следующий день Пятницкий записал:

«Последний день Шаляпина на Капри.

12 часов. Пишу для Шаляпина схему письма. Иду в гор. Капри. Пароход не пришел из-за бури. Сегодня Шаляпин не уедет.

4 часа. У Горького. Бродский кончает портрет Шаляпина.

Передаю схему. Шаляпин показывает ее Горькому».

Хотя Шаляпин принял советы каприйских друзей о необходимости оправдательного письма, по потом все же не воспользовался им. Правы оказались его друзья в Петербурге. Для желтой прессы «этa история» оказалась уже исчерпанной, а внимание «красной», в частности, рабочей, с ее последовательной партийностью — о чем, вероятно, не случайно беспокоился Горький, – лучше было вновь не обострять.

Биографы и артиста, и писателя не обращали внимания на то, что Шаляпин, будучи на Капри, по-особому настаивал на своей правоте в разногласиях с Горьким. Именно об этом свидетельствует сделанный им карандашный портрет-набросок сердящегося Горького (взъерошенного, беспокойного, что-то выговаривающего) с надписью-репликой по-немецки «Я не сержусь» (37). Эта фраза, между прочим, является и названием известного, драматичного по содержанию романса Р.Шумана (на слова Г.Гейне). Его Шаляпин мог исполнять каприйцам.

Кому принадлежит реплика, только ли явно рассерженному Горькому? Или это ответ ему автора портрета? Чуть-чуть загадочный рисунок очень похож на озорную шутку, несомненно, уязвленного артиста, и она имела реальный повод! Иначе понять реплику - только как возглас раздосадованного писателя и — значит, извинение перед ним, было бы большим упрощением. Ведь Шаляпин не считал себя виновным. Нет, это именно снисходительно-добродушная насмешка над сердящимся Горьким, несогласие с ним, выраженные художественным иносказанием, метафорично (38).

Любопытны и еще некоторые «реалии» сентябрьских дней 1911 г., отмеченные Пятницким. 8 сентября, зафиксировав очередную встречу Горького с Шаляпиным краткой записью «Горький и Шаляпин.», он затем продолжил: «Провожаю Шаляпина. Заводит разговор об отношениях между мной и Горьким». В том, что отношения между совладельцами и соиздателями «Знания» — Горьким и Пятницким — приобрели к тому моменту (неудач издательства) неблагополучный xapактep, Шаляпин убедился воочию, видимо, именно в этот приезд. И то, что Шаляпин захотел выслушать «другую сторону» — Пятницкого (по версии Горького и М.Ф.Андреевой, во всем виноватого, мало работающего и чуть ли не бесчестного), было немаловажным.

Деловая репутация Пятницкого в прежние годы была безупречной. Поэтому участие и внимание Шаляпина являлись неслучайными, они были проявлением тех «человечески-простых» и «прекрасных», по слову А.Блока, черт (39) — доброты, несуетности — которые очень ценятся, когда и «обыкновенные» люди, и «незаурядные» попадают в трудные ситуации. Если В.И.Ленин в oтвет на жалобы Горького о Пятницком незамедлительно советовал «гнать» эту «пиявку» (40), то человек «от искусства» (с некой сумасшедшинкой, как принято считать) вел себя и осмотрительно, и взвешенно. Вскоре в одном из писем к Горькому он будет с предельным терпением отстаивать честь человека, в достоинствах которою не имел оснований сомневаться. «Я не знаю всего, дорогой Максимыч, что делается или сделалось с Пятницким, но чувствую одно, что Константин Петрович очень и очень хороший и честный человек и едва ли что-нибудь гадкое, о чем предполагается, могло подействовать на него так, чтобы он вдруг стал опускаться. Не ошибочно ли это толкование, не кроется ли причина в чем-нибудь другом?...» (41).

В дневнике Пятницкого есть сведения о том, что происходило на вилле Горького поздним вечером 9 сентября, когда интерес собравшихся к карандашным экспромтам Шаляпина и карикатурам Бродского уже исчерпался и внимание должно было переключиться на другое. «Показываю зеленый aгат, — записал Пятницкий и далее: — Разговор. — Передача мыслей. Возможна передача на большое расстояние. Чем наполнено междупланетное пространство. Об эфире. — Монизм. “Легенда о потопе”».

Как известно, Пятницкий, будучи собирателем и ценителем древностей, имел всегда в запасе какую-либо редкость. Его как знатока полудрагоценниых камней и старинных монет также хорошо знали и ценили в горьковском окружении. Потому интерес к «зеленому агату» был вполне уместен, тем более, что среди присутствовавших были и очень привлекательные женщины: М.Ф.Андреева и Мария Валентиновна Петцольд (42).

Упоминание в записи о темах разговоров, в том числе и научно-философских, может быть достаточно точно «расшифровано». Дело в том, что названы те вопросы, которыми тогда увлекался Горький и с которыми он знакомил окружающих. Эти вопросы обсуждались также и в печати. На протяжении нескольких лет писатель интересовался аномальными психо-физическими явлениями — гипнозом, передачей мыслей на расстояние, о чем он переписывался с врачом-экспериментатором Н.Г.Котиком. Это получило отражение даже и в его творчестве того времени: ведь в повести «Исповедь» Горький изобразил некое явление «массового гипноза». Тема монизма — тоже в числе пристрастий писателя. Он чрезвычайно ценил, по-своему трактуя, монистические идеи в философии А.А.Богданова, известного социал-демократа (большевика), который яростно полемизировал в начале 1910-х годов с В.И.Лениным. Так что для Горького, несомненно, все поименованные вопросы представлялись важными и актуальными. Своеобразный сциентизм писателя, его внимание к научным открытиям и гипотезам в тех или иных областях были и в то время уже достаточно известны (43). Здесь вполне уместно напомнить, что Шаляпин очень ценил широту интересов писателя, проявлял к этому большое внимание: позднее он скажет об этом в своих воспоминаниях.

И сам повод приезда Шаляпина на Капри в конце лета 1911 г., и его чарующее пение на острове, которое слышали, конечно, не только русские друзья, - всё это стали обсуждать в итальянской прессе, о чём можно судить по лирическому очерку «Остров мира», опубликованному в римской газете «Il Giornale d’Italia» 19 февраля (по новому стилю) 1912 г. Его автором был журналист Анджело Флавио Гвиди, который не однажды писал о каприйской эмигрантской колонии. Очерк посвящен, конечно, Горькому. В ярко-эмоциональном тоне журналист размышлял о творчестве писателя – многокрасочном и контрастном, вмещающем не только боль и страдания мира, но и его радости. Писатель, любимый в Италии, представлялся Анджело Гвиди творцом, который много обещает и в то же время в чем-то загадочен. В очерке подчеркнута его связь со сказочно красивым и таинственным Капри, где, согласно давней поэтической традиции, обитали Сирены («милые и коварные морские существа», как их называл в своем позднем очерке-рассказе «Остров Сирен» Бунин). Выделяя этот легендарный ореол места, Анджело Гвиди писал:

«Максим Горький – бунтующий поэт острова мира. Кого и что не любит он на Капри? Его творческий дух нашел мир, и с миром – забвение; это то, чего он желал: спящий остров навевает чувство невыразимого утешения. Некоторые критики говорят, что остров вреден духу Горького: это неправда. Горький умел только страдать, а теперь он научился радоваться жизни. И разве это большей частью не литературный труд, созидание и выражение жизни? Могло ли творчество Горького быть постоянным криком гнева, возмущения, жалоб? Только отражением чувств великого страдающего человечества? Благодаря обретенному душевному спокойствию Горький нашел новые акценты: критики должны подождать судить его. Он узнал удовольствие быть слегка забытым своей публикой на острове забвения и, как красавица, прячется, чтобы явиться потом более восхитительным в новом обличии».

Субъективно-лирическая окраска рассуждений итальянского журналиста имела тем не менее реальную опору. Ведь исканиям Горького была свойственна разная направленность. И в каприйские годы он продолжал свои значительные критические темы, например – «разрушения личности» в мире собственности. Для разоблачительной линии его творчества тех лет показательны пьеса «Васса Железнова», повесть «Три дня» и, конечно же, «Русские сказки». А горьковское тяготение к жизнеутверждению проявилось почти одновременно в ряде рассказов из цикла «По Руси», а также в насыщенных романтикой «Сказках об Италии».

В продолжении очерка журналист не пропустил одной из существенных черт облика Горького – выражения глаз, покорявших нередко его очень разных собеседников. Гвиди так говорил в связи с этим о встрече писателя со знаменитым артистом, родственным ему по духу связью с родной землей: « В некоторых покой Горького возбуждает зависть. Его одиночество кажется таинственным средоточием козней и интриг: прекрасные, простодушные, детские глаза старика выражают удивление: почему так неверно истолкованы его сосредоточенность и его задумчивость?

А тем временем прошлое лето дало необычный ответ. С ним был русский тенор Шаляпин, который склонился в сторону царя, когда пел Бориса Годунова, чем вызвал гнев многих.

Что общего у такого человека с Горьким? Приезжие и коренные жители острова узнали это однажды вечером: певец и поэт пели старинные песни Святой Руси, все еще юного огромного народа, из которого они оба вышли.

Шаляпин, на открытой террасе, в ночи, пел чудесно, глядя на луну и на море, в тишине шелеста цветущих растений. Внизу замерли, дрожа от волнения, люди.

Потом Шаляпин вернулся к своей сценической славе: остров мог нанести ему вред, он ревнив, он захотел бы, как Сирена, увлечь его и овладеть им целиком, со всеми его песнями».

Очерк завершает лирическая концовка, обращенная к думам Горького о России, которые, в понимании почитателя-журналиста, связаны с воплощением больших освободительно-гуманистических идей, близких также лучшим людям и в Италии: «Когда-нибудь остров вернет Горького миру хороших и плохих людей; но вернет его лучшим, чем он был, так как он станет человеком-поэтом, который прожил магическую сторону жизни, узнал, как саркастическая усмешка становится улыбкой. В ожидании этого момента Россия Красного воскресения, разумеется, и сама станет лучше…» (44).

***

В 1912 г. Шаляпин гостил на Капри в первую декаду февраля (с 1 по 9 cтарого стиля.). Он прибыл на личной яхте М.И. Терещенко, состоятельного предпринимателя и мецената, бывшего в это время чиновником Особых поручений при дирекции Императорских театров. В письмах Горькому от второй половины 1911 г. Шаляпин сообщал о намерении посетить Капри вместе с ним. Певец надеялся на помощь мецената в издательских делах писателя. Но план этот не осуществился.

На этот раз Шаляпин застал на Капри И.А.Бунина, успешно работавшего там и в эту зиму. Тогда он завершил повесть «Суходол», называя ее, в отличие от своей крестьянской по теме «Деревни», «книгой о русском дворянстве», но таком, которого не описали ни И.С.Тургенев, ни Л.Н.Толстой. «Нигде в иной стране жизнь дворян и мужиков, – говорил об этом Бунин в одном из интервью, – так тесно, близко не связана, как у нас. Душа у тех и других, я считаю, одинаково русская» (45). Бунин завершил в то время и такие рассказы из крестьянской жизни, как «Сверчок» и «Захар Воробьев», – которые относил к числу «благостных». Стремясь понять в душах простых деревенских людей «черты психики славянина», писатель находил то, чем можно восхищаться – и подлинное благородство, и самоотверженность, и ум, и домовитость. В позднейших дневниках Бунин признавался, что в родных орловских деревнях встречал крестьян, подобных «совершеннейшим аристократам» – умных, талантливых. Одновременно создавались рассказы из самых «мрачных», критичных – «Хорошая жизнь», «Игнат», «Ночной разговор». В них консервативная критика находила непомерное сгущение темных красок в изображении народной жизни.

Новые произведения читались на Капри, вызывая и восторги, и полемику. Горького восхитила, по сути, героическая тема в рассказе «Захар Воробьев», а «Суходол», как и «Веселый двор», вызывали на спор. Российская критика отмечала углубление психологизма Бунина, усиление лирического начала в его прозе и, в конечном счете, «преображение» реалистических приемов. Позднее, перечитывая произведения Бунина, поэтесса Г.Н. Кузнецова запишет в «Грасском дневнике», что у него, в сравнении с Толстым, «всё картинней, «безумней», как выразился о себе он сам» (46).

Вернувшись во второй половине февраля в Россию, Бунин в ряде интервью говорил о жизни Горького на Капри, его последних произведениях: «Горький ведет обширную переписку с Россией и следит за всем, что происходит на родине. Интенсивная литературная работа заполняет большую часть времени писателя-изгнанника. <…> Горький, помимо большого задуманного им труда, за текущую зиму написал повесть под заглавием “Три дня” и целый ряд сатирических русских сказок. Эти “Русские сказки” затрагивают различные стороны современной русской действительности <…>, но добрая половина их такого содержания, что в России их печатать нельзя будет. Повесть же “Три дня” будет напечатана в новом журнале “Заветы”…»(47).

В очень недолгий срок своего пребывания на Капри Шаляпин не мог познакомиться со всем многообразием того нового, чем жили его друзья-писатели. Однако, несомненно, что артист участвовал здесь в ряде чтений и был включен в саму атмосферу исканий и разнообразные планы. Так, из интервью И.А.Бунина газете «Одесские новости» (1 (14) марта) известно, что в тот приезд горячо обсуждалась возможность создания оперы о былинном богатыре Василии Буслаеве: «У Шаляпина и Горького возникла интересная мысль — написать оперу о Ваське Буслаеве. Они и меня втягивают в это дело. Вопрос, впрочем, решится с проездом через Капри из-за границы директора консерватории А.К.Глазунова, которому будет, конечно, предоставлена самая ответственная paбoтa. О своем участии в этой затее я пока сказать ничего не могу. А дело интересное».

Замысел произведения об одном из «младших» былинных богатырей — давняя мечта Горького, еще с конца 1890-х годов. Впоследствии он вспоминал, что хотел написать о Буслаеве «плачевную трагедию, полную милой веселости». Но работа была отложена, однако остался «хвастливый Васькин монолог», который Горький читал в свое время А.П.Чехову, одобрившему его. Видимо, к этому замыслу Горький готов был вернуться снова. Сохранилось несколько набросков, намечающих сюжет и образы произведения: пир с участием Буслаева, облик девушки-Чернавки (богатырши, помощницы Буслаева в борьбе с новгородцами), «мужиков-Залешан» (силачей из-за леса), с которыми Васька не дерзнул сразиться; купание в Иордан-реке (кощунственное) и др. Эти ситуации так или иначе восходят к былинным сюжетам. Наверняка на Капри звучал монолог, в котором «удалец-Васька» «пытал, испытывал судьбу назло положенному людьми и Богом пределу». Горький включил этот дерзкий монолог в воспоминания «А.П.Чехов» (1905). Вот небольшой отрывок:

«Эхма, кабы силы да поболе мне!

Жарко бы дохнул я — снега бы растопил, <…>

Глянь-ко ты, Господи, земля-то какова, —

Сколько она Васькой изукрашена!

Ты вот ее камнем пустил в небеса,

Я ж ее сделал изумрудом дорогим! <…>

Дал бы я тeбe ее в подарочек,

Да — накладно будет — самому дорога!» (48).

Шаляпин был воодушевлен новым планом. В марте 1912 г. он писал Горькому из Милана: «…Как хочется сварганить эту работу, какое несказанное спасибо тебе, мой дорогой Максимыч! У меня раскорячился ум насчет композитора! Глазунов едва ли возьмется писать, Рахманинов – мне кажется, у него нутро не такое – не подойдет он к Буслаеву. Есть такой молодой композитор – сын бывшего артиста Стравинского. <…> Я думаю притащить его к тебе – сначала, конечно, я позондирую почву и постараюсь понять, насколько способен этот молодой человек приступить к такой вещи, как Буслаев» (49).

Однако замысел не осуществился. Можно предположить, что остановила его реализацию отчасти и связь сюжета с богоборческими мотивами, которая могла не получить поддержки в музыкальной среде.

В том же интервью «Одесским новостям» (1 (14) марта) Бунин не случайно говорил о своем отношении к событию, связанному с «коленопреклонением», даже и к этому времени не всеми забытому: «Известный инцидент с Шаляпиным в Мариинском театре произвел удручающее впечатление на Горького, но в личном объяснении Шаляпин представил дело в ином свете и убедил своего старого друга, что кампания против него – плод сплошного недоразумения, что он остался прежним Шаляпиным и виноват только в том, что слишком близко принял к сердцу нужды хора Мариинской сцены». Бунин совершенно справедливо считал, что точной информации о случившемся всё ещё недостает широкой общественности. В тот момент, когда «шум» по поводу инцидента разыгрывался в прессе, писателя не было в России – он находился в дальнем заграничном путешествии, теперь же ясно заявлял о своей поддержке Шаляпина. И ещё почти через год, вновь вернувшись с Капри, выражал ту же точку зрения – поддержки позиции самого артиста и защиты его достоинства. В интервью одесской газете «Южная мысль», напечатанном 17 апреля 1913 г., Бунин говорил: «Отношения между Горьким и Шаляпиным по-прежнему хорошие… Вообще вся эта история, происшедшая во время спектакля, слишком была раздута и неправильно освещена. Публика имеет превратное понятие об этом факте…».

***

Приезд Шаляпина на Капри в 1912 г. запомнился молодому литератору А.А.Золотарёву, о чем сохранились его очень краткие, правда, поздние, 1930-х годов, воспоминания. Они долгое время оставались мало известными, хотя и представляют интерес.

Среди русских каприйцев А.А.Золотарев находился в центре внимания, совсем не претендуя на это по своей органичной христианской этике. В одном из горьковских писем он в шутку назван «главным Алексеичем». А ведь на Капри бывало немало русских с этим простым именем или отчеством — сам Горький, Бунин, Новиков-Прибой и, наконец, Алексей Алексеевич Золотарев. Но «главным», отчасти и по вполне серьезному поводу, именно Золотарев стал потому, что был избран — общим доверием и уважением — председателем «Каприйского общества взаимопомощи». Это общество действительно помогало многим. И было кому. Ведь на Капри оседали, как правило, интеллигенты, жившие по большей части явно скромными литературными заработками.

Каприйская колония получила известность в Италии не только благодаря заслуженному общественному и литературному авторитету Горького. Русские каприйцы — литераторы и художники — стремились к освоению великой культуры Италии, к установлению на своем творческом уровне русско-итальянских культурных связей. Золотарев проявлял в этом горячую заинтересованность.

Личность Золотарева долгое время недооценивалась. Он явно не вписывался в ту шкалу ценностей, по которой только революционная целенаправленность считалась несомненной, вне всяких подозрений. Однако сравнительно недавно о Золотареве появился ряд интересных работ (50).

Еще в 1930-е гг. правдивый и содержательный очерк о Золотареве написал художник Н.А.Прахов, подружившийся с ним на Капри и продолжавший встречи и переписку также в советское время. Семья молодого художника, прираставшая рождением детей, прожила на благодатном острове почти столько же и в те же годы, что и Горький. Н.А.Прахов любил и знал Капри, да и всю Италию. О русских на Капри им написано потом немало интересных мемуарных очерков. Для Прахова, как и его жены, тоже художницы, делавшей первые шаги в искусстве, время пребывания в Италии, в частности в Неаполе, где он учился художественному литью, было незабываемой полосой жизненного и творческого становления. Подобное переживал тогда и А.А. Золотарев, что сближало его с молодым художником.

Этот свой очерк Прахов назвал «Алексеич». Так просто и привычно по-русски, дружески, любовно, с ненавязчивым уважением именовали на острове Золотарева не только Горький, но и почти все. «Есть такое предание, — начинал Прахов очерк, — по которому земля будет существовать до тех пор, пока будет жить на ней хоть один “праведник”. Таким праведником был на острове Капри, по общему признанию и “эс-эров”, и “эс-деков”, и “анархистов”, и “беспартийных” русских, и местных коренных жителей — рыбаков, крестьян и лавочников, — “Алексеич”. Так его звали на острове все русские. “Синьор Алеcсио”— называли его каприйцы» (51). Глубоко религиозный человек, Золотарев подлинно был «праведником в миру». «Чистой души человек», — так говорили о нем. Он привлекал к себе редчайшим свойством самоотдачи, а также бескорыстием, что было так важно в каприйском кругу, в частности для деятельности «Общества взаимопомощи».

Отличала А.А.Золотарева, как писал Прахов, широта интересов, удивлявшая и даже восхищавшая многих. «Алексеич» мог одинаково свободно рассуждать о живописи, скульптуре, литературе, церковных напевах, народных легендах и социальных проблемах.

Особенность склада мышления Золотарева, выделявшая его в горьковском окружении, заключалась в том, что он соединял философско-культурные вопросы с религиозными. И был в этом последователен. В таких преломлениях он осваивал итальянскую культуру. Его интересовали воззрения Леонардо да Винчи — философия его «Трактата о живописи». Несколько лет Золотарев переводил «Изгнание Торжествующего Зверя» Джордано Бруно, совершал поездки по Италии, изучая его биографию. Он ценил великого протестанта прошлого и как учёного, и как богослова. Выполненный им первый перевод на русский язык этой книги знаменитого итальянца вышел в 1914 г. ( в Москве, когда Золотарев вернулся в Россию). В своем предисловии к переводу Золотарев писал о величии личности Джордано Бруго, «глубочайшего философа пантеизма», «поэта всезвёздной любви и неутомимого борца за свободу, красоту и бессмертие человечества». Как считал Золотарев, Джордано Бруно стал «ближе, понятнее, роднее» его современникам – в эпоху «громадных политических и социальных переворотов, в эпоху великих научных открытий»: «Это был воистину ”гражданин вселенной, сын Отца-Солнца и Земли-Матери“, человек титанического дерзания и воли, неугасимого прометеева огня, необъятного всезвёздного кругозора… Он любил повторять, что если для нас – земных обитателей – жители других планет находятся на небе, то для них наша Земля – тоже в небе, а мы – небожители. Он утверждал, что решения всех мировых загадок надо искать не где-то в заоблачных сферах, на седьмом и восьмом небе, а возле нас и в нас самих, ибо мир един, нет ничего презренного в мире, все божественно».

В воспоминаниях 1930-х годов Золотарев с благодарностью писал о помощи, которую оказали ему итальянские исследователи:. «Как-то в неаполитанской газете “Il Secolo”, — свидетельствовал он, — появилась статья о русской колонии на Капри, причем, было указано, кто над чем работает. Вскоре <…> я получил из Сицилии от Грасси Бертацци увесистый том “Джордано Бруно и его время” и крайне ценное для меня как переводчика <...> письмо <…>. Я показал книгу и письмо А.М.Горькому и заодно рассказал ему, как обласкал меня в Неаполе Вердинуа <главный хранитель Неаполитанской библиотеки – И.Р.>, показав лично все свои книжные сокровища...» (52).

В 1913 г. каприйская колония стала инициатором съезда всех русских колоний Италии. Он получил название «Русского конгресса в Риме», достаточно широко освещался в итальянской и русской прессе. Будучи основным докладчиком на съезде, Золотарев выдвигал перед сообществами русских эмигрантов задачу поддержки тех явлений культуры, которые связаны с процессами взаимопроникновения, обогащения разных национальных ценностей. Всемирную значимость этого он подчеркивал словами Д. Бруно (тоже познавшего испытание эмиграцией) — «обрести в тесном изгнании необъятную родину» (53). Одним из реальных результатов этих устремлений русских каприйцев cталo создание на острове Итало-русской библиотеки. Начинание получило поддержку деятеля итальянского юга Умберто Занотти Бьянко. Библиотека долго сохранялась, но при Муссолини была ликвидирована (54).

На Капри Золотаревым завершена повесть «В старой Лавре» и задумана другая — «Во едину от суббот». Обе появились в сборниках «Знания». Их герои в смутe революционных событий ищут свои пути, и не только к социальной справедливости. Одни заново обретают религиозную веру, другие теряют ее. С мятежами настоящего Золотарев, литератор и мыслитель, связывал надежду на духовное возрождение современников. Заглавием повести ''Во едину от суббот'' (т.е. кануна Воскресенья) он выделял эту религиозно-нравственную направленность произведения. Журналист М.К.Первухин, тоже «каприец», оценивал Золотарева как писателя самобытного почерка — тонкого лирика и мистика, не понятого своим временем (55).

В 1930-е гг. Золотарев начал вести своеобразный дневник, озаглавленный «Сamno santo моей памяти. Образы усопших в моем сознании». Эти записи иногда назывались им «траурными»: campo santo буквально значит святое поле (кладбище). Мемуарные тетради содержат более двухсот очерков о людях знаменитых и неизвестных, которых знал Золотарев. В дневнике немало очерков и о «русских каприйцах».

Узнав из газет о смерти великою певца, Золотарев воссоздал оставшиеся в его памяти впечатления от приезда Шаляпина на Капри в 1912 г., т.к. именно в тот раз он впервые оказался в непосредственном общении с ним. Заметки Золотарева фрагментарны, но интересны как наблюдения проницательного человека, непредвзятого, деликатного, честного с собой и окружающими, кем бы они ни были (56).

Вот начало: «Я помню его в 1912 г., когда он приехал на Капри к Горькому. Он спел тогда изумительно “Ах ты, ноченька...”, поразив в особенности аккомпаниатора-итальянца (из Неаполитанской консерватории) тем, что это народная русская песня». Восхищенно вспоминал Золотарев о внешней манере поведения певца — умении «легко и артистично носить одежду» и вообще держать себя. Удивляла Золотарева память Шаляпина: «Он быстро освоился с незнакомым диалектом (на Капри два итальянских диалекта) и обращался к Катальдо и Кармеле <повару и горничной в доме Горького — И.Р.> и по-каприйски, и с местными интонациями». Личностная яркость Горького и Шаляпина отмечена словами: «...У меня было это впечатление самородков-самоцветов и от Горького, и от Шаляпина». Запомнилась Золотареву изобразительная картинность разговора Шаляпина: «Он рассказывал Алексею Максимовичу о Волге, о своем путешествии на пароходе-самолете < речь шла о пароходе известной тогда компании быстроходных речных судов — И.Р.>, показывал не только, как держал себя капитан, но и как держалась труба самолета с красной каймой». Догадывался Золотарев о том, что злополучный «инцидент» оставил-таки некую тень в дружбе писателя и певца: «Алексей Максимович, когда Шаляпин спел “Сени”, был очень доволен, но в другой вечер интонации Федора Ивановича — “ведь я червяк в сравненьи с ним, с его высочеством самим” (57) — Алексея Максимовича не удовлетворили, и мне показалось тогда, что их пути — разошлись».

Отметил Золотарев содержательность и эмоциональность декламации Шаляпина, когда он читал «Моцарта и Сальери» Пушкина. Смысл начала этой трагедии —

«Все говорят: нет правды на земле.

Но правды нет — и выше. Для меня

Так это ясно, как простая гамма,» —

в исполнении Шаляпина буквально потряс Золотарёва: «Когда при мне на Капри Шаляпин произнес эти слова, я понял, что значит читать Пушкина...»

Любопытен в мемуарных заметках эпизод доверительного разговора, вызванного вниманием Шаляпина к духовности Золотарева, его органичной религиозности и, видимо, знанию церковного быта: «Мы сидели чуть ли не втроем (Алексей Максимыч и я), когда Шаляпин, глядя на волнующееся пенистое море с веранды Тратториа делла Сирене, рассказывал, как дважды в жизни он пел самозабвенно, не помня себя.

Первый раз по просьбе каких-то двух старушек — “Глядя на луч пурпурного заката”. Как будто нехотя и забылся…

Второй раз в Нижнем или Казани: ранним утром зашел в простецкую, невидную церковь и спел там обедню.

Мне даже чудится, что я подарил ему книжку “Во едину от суббот”, полный благодарности за то, что ко мне он отнесся с поразительной нежностью и ласкою».

Запись вызывает ряд ассоциаций, которые как бы подтверждают ее правдивость. Прежде всего, она напоминает о ранней юности артиста в Казани, когда он пел в церковном хоре. Но не только об этом. Шаляпину было свойственно исполнение религиозных текстов, озаренное именно внутренним светом. Характерно в этом отношении хотя бы воспоминание К.А. Коровина о молебне на освящении парижского дома Шаляпина. «Не забуду тот день, — писал художник в одном из своих кратких рассказов о друге-артисте. — Во время молебна Шаляпин пел сам. Пел столь вдохновенно, что казалось, что сам Господь был перед ним <…>. То было не пение — а подлинное славословие и молитва.

Служил отец Г.Спасский, который сказал за трапезой Шаляпину: — Ваше вдохновение от благословения Господа» (58).

Современники знали и ценили исполнение Шаляпиным религиозно-духовных произведений: «Ныне отпущаеши» М.П. Строкина, «Покаяние» А.Л.Веделя, «Верую» А.А.Архангельского, «Сугубая Ектения» А.Т.Гречанинова и др. Сохранились их граммофонные записи.

По-особому проницателен был Шаляпин к духовно-нравственному содержанию знаменитых музыкальных произведений, которые входили в его репертуар. В «Снегурочке», симфониях и вообще в музыке Римского-Корсакова Шаляпин слышал то, что «нехристианин» не услышит: «Раздаются аккорды Пасхальной увертюры, оркестр играет “Да воскреснет Бог”, — вспоминал он в “Маске и душе”, — и благовестно, как в Пасхальную заутреню, радостным умилением наполняет вам душу… » А затем, обратившись к «Граду Китежу», певец подчеркивал, что «молитва в душе» композитора, создавшего оперу (59).

При явной фрагментарности воспоминаний Золотарева, они перекликаются со многими другими, по-своему подкрепляя одно из суждений С.В.Рахманинова о «сказочном даровании» Шаляпина: «В преклонении перед его талантом сходились все: и обыкновенные люди, и выдающиеся, и большие. В высказанных ими мнениях все те же слова, всегда и везде: необычайный, удивительный» (60).

Точен Золотарев в памяти о своем потрясении тем, как Шаляпин читал маленькую трагедию Пушкина «Моцарт и Сальери». Любопытное как бы подтверждение этому, а — вернее — в чем-то аналогичное впечатление, находим у А.Н.Бенуа, известного театрального художника и критика. Его «пленяла», как он признавался, чрезвычайная «музыкальность» Шаляпина. Это неожиданно проявлялось в «сурдинных пропевах», в камерной обстановке. Тогда артист, по словам художника, не только «выявлял самую суть того, что пел», но и «сам глубоко этим наслаждался». На одной из таких репетиций в 1908 г., в Париже на квартире С.П.Дягилева, Бенуа и стал свидетелем особого рода — безраздельной — увлеченности Шаляпина Пушкиным: «…помню, как он <…> доказывал, что опера “Моцарт и Сальери” Римского вовсе не “скучная опера”, а содержит в себе удивительный пафос. Ему очень хотелось, чтоб когда-нибудь Дягилев поставил эту двухактную оперу, и он действительно убедил Сережу и меня, что это стоит, но именно с ним… И все же она у нас не была поставлена, зато “комментарии” Шаляпина пригодились мне, когда в 1915 г. я был занят постановкой драмы Пушкина на сцене Московского художественного театра» (61).

В правдивые, по сути, воспоминания Золотарева вкрались неточности соотнесения отдельных фактов с тем или иным временем. Именно в 1912 г. он не мог дарить Шаляпину свою повесть «Во едину от суббот»: она вышла лишь в 1913 г. в составе последнего — сорокового — сборника издательства «Знание». Видимо, через годы Золоторев суммировал свои впечатления от встреч с певцом — в 1912-м и 1913-м годах. По всей вероятности, рассказы Шаляпина о Волге и путешествии по ней до Казани на пароходе-самолете тоже относились к приезду артиста на Капри в 1913-м г., когда он мог вспоминать о своем посещении родного города, которое состоялось осенью 1912 г.

Та простота и легкость — при огромной наполненности общения, которые испытывал Золотарев во время встреч с Шаляпиным, приоткрывают еще одну грань человеческой гармоничности певца: его душевную открытость и щедрость, неотделимые от мощи его таланта.

***

В феврале 1913 г. в течение недели (с 8 по 15) Шаляпин последний раз был на Капри у Горького. Каприйцы запомнили и его пение, и участие во встречах, получавших ту или иную литературную окраску. Так, после обеда, устроенного Шаляпиным в честь Буниных – Ивана Алексеевича и Веры Николаевны, его супруги, – на котором были также многие литераторы, артист читал пушкинского «Дон-Жуана» и отрывки из «Моцарта и Сальери».

В один из вечеров состоялось чтение Буниным нового рассказа. Известна любительская фотография, сделанная в кабинете у Горького после этого (62). На ней, кроме Горького, Шаляпина, Бунина, запечатлены В.Н.Муромцева-Бунина, М.В.Петцольд, а также гостившие тогда на Капри критик и издатель Е.А.Ляцкий, А.Н.Тихонов и В.В.Шайкевич, его жена, сын Горького Максим и “русские каприйцы” – Л.Н.Старк, А.К.Лоренц-Метцнер и др. Е.П. Пешкова вспоминала, что на чтении были также литераторы горьковского круга – А.А.Золотарев, Б.А.Тимофеев, А.С.Новиков-Прибой, И.Е.Вольнов. Запомнился Екатерине Павловне отклик Шаляпина: «Федор Иванович слушал внимательно. После, вздыхая, сказал: “Вот такие вещи останутся! А я – спел и ничего не осталось…” »(63).

Что же читал Бунин? Е.П.Пешкова называла знаменитый потом рассказ «Господин из Сан-Франциско». Но он написан гораздо позднее. Исследователи предполагали, что это мог быть рассказ «Лирник Родион». Ведь, казалось бы, реплика Шаляпина подразумевала какую-то тему, связанную с героем-певцом. Однако рассказ был закончен уже после отъезда Шаляпина с Капри, в конце февраля.

Известно, что Бунин в каждую свою каприйскую зиму, немало и успешно работая здесь, читал обычно в дружеском кругу только что законченное, как говорится, по горячим следам. Вероятно, и на этот раз он не отступил от такого правила. К 27 января 1913 г. им был написан рассказ «Личарда». Дата 1 февраля стоит в конце рукописи рассказа «Последний день», а числом 2 февраля, т.е. днем Сретения Господня, праздника на рубеже зимы и весны (что, несомненно, знаменательно), отмечено завершение самого светлого произведения этого времени – рассказа, первоначально названного «Весна». С таким заглавием он сначала и печатался. Позднее Бунин переименовал произведение, использовав слова молитвы об урожае, которая упоминается в нем: «Всходы новые». Писатель выделил тем самым религиозно-философский мотив духовного возрождения в качестве главного. Внешняя канва событий в рассказе проста: весенние заботы старого князя и крестьян округи – уборка дома и сада, поездка на молебен в воскресный день на Фоминой неделе, когда, «спокон веку, молятся в поле, на озимях». Рассказ связан с годовым хозяйственным и религиозным кругом крестьянского бытия. Тонкими штрихами рисует Бунин естественное обновление природы, а в параллель этой нови – и всходы духовного возрождения своих героев: «…Шли легкие облака, шли по зеленым полям тени от них, – далеко было видно в весеннем прозрачном воздухе, дрожали, бежали огоньки свечей, беззаботно-радостное пение жаворонков не мешалось с пением притча, но как-то хорошо дополняло его… Даруй, Боже, земле радость новую, новые всходы, - говорили слова молитв, пропадающих в теплом воздухе. – Благослови ее новой жизнью, да в забвении истлеет в ней семя старой <…> … Потом запели о воскресении Христа из мертвых. Глаза князя налились слезами – и он уже ничего не видал перед собою до конца молебна» (64).

Хочется думать, что именно этот рассказ – о радостном наступлении весны, а вместе с ней и о пробуждении человеческих надежд, всходов новых, – Бунин выбрал для чтения. Надо сказать, что лейтмотив весны и нового так или иначе вторгается в февральские произведения писателя. Этот лейтмотив есть даже в самом мрачном из рассказов конца зимы «Последний день». Настроение бодрости характерно и для бунинских интервью, которые он вскоре будет давать, приехав в Россию. Такая тональность общего авторского самочувствия явно выделяла особую предпочтительность для чтения рассказа «Весна», т.е. «Всходы новые».

Мог ли на него искренне и одобрительно откликнуться Шаляпин? Очень вероятно. Светлая – религиозно-духовная – интонация в творчестве Бунина должна была им ощущаться как близкая и по сути значительная. Для самого же писателя она являлась изначально важной. Подчеркнем это строками его стихотворения «Ночь» (1901), своего рода эстетического манифеста:

Ищу я в этой жизни сочетанья

Прекрасного и вечного. Вдали

Я вижу ночь: пески среди молчанья

И звёздный свет над сумраком земли…”

Остались свидетельства о двух концертах Шаляпина в тот его приезд на Капри. Один артист дал 10 февраля в гостинице «Splendid», где он остановился, после обеда, устроенного им для Буниных. А другой через день 12 февраля в большом зале гостиницы «Квисисана», в которой жили Бунины и куда были приглашены многие русские. Бунин вспоминал об этих встречах в посмертном очерке о Шаляпине. Во время второго выступления, как осталось в памяти писателя, артист находился в особенно приподнятом настроении: «После обеда Шаляпин вызвался петь. И опять вышел совершенно удивительный вечер. В столовой и во всех салонах гостиницы столпились все жившие в ней и множество каприйцев, слушали с горящими глазами, затаив дыхание… Когда я, — продолжал Бунин, — как-то завтракал у него в Париже, он сам вспомнил этот вечер: — Помнишь, как я пел у тебя на Капри?

Потом завел граммофон, стал ставить напетые им в прежние годы пластинки и слушал самого себя со слезами на глазах, бормоча:

– Неплохо пел! Дай Бог так-то всякому!» (65).

В дневнике Пятницкого перечислены особенно запомнившиеся ему вещи из тex, что были тогда исполнены: романсы Р. Шумана — «Во сне я горько плакал», «Два гренадера», «Я не сержусь…», а также народные песни — «Ноченька» и «Молодёшенька». Запись заключает признание в подлинном потрясении, которые испытали слушатели Шаляпина: «Все расходятся ошеломлённые…».

Камерное пение Шаляпина поражало не меньше, чем его театральные выступления. Напомним несколько эмоциональных и в то же время аналитичных высказываний Б.В. Асафьева, которому «повезло», по его словам, «соприкоснуться» с этой стороной артистизма Шаляпина в 1904-1906 годах: «У Стасова, сам любуясь Владимиром Васильевичем и понимая, какого он имеет перед собою чуткого слушателя, Шаляпин расцветал во всю ширь и глубину своего богатейшего дарования и исключительного мастерства, волновался и вместе с тем, находясь вне всех условностей театральности, проявлял свое Я с большей сосредоточенностью и мудростью. <…> Меня больше всего потрясали “Двойник” Шуберта и “Вы злые, злые песни” и “Я не сержусь” Шумана. Ирония, скорбь, душевная мука, страсть – все эти “знакомые” слова и состояния воссоздавались Шаляпиным словно заново и каждый раз всё с той же едкой, проникновенной убедительностью. Горький говаривал так: “Знаете ли, что ж это он делает: вот играют, играют музыку – ловчее там, звончее что ли, а споет он слово, два, фразу – и, слышишь, вся человеческая душа, а, порой, и мир”. А Стасов доканчивал: “вот как у Льва” ( Толстого, конечно), “читаешь, словно и слов не чувствуешь, тоже две, три фразы и слова-то привычные, но штрих, деталь – и схватил человека, всего – с душой, одеждой и обстановкой, и тут же природа”. <…> Тогда я и понял, в чем суть шаляпинского мастерства: в обладании гениальной чуткостью и в множественности пережитого и наблюдаемого, - но всё это было всегда проведено сквозь мудрую сдержанность и чувство художественной меры с глубоким учетом восприятия слушателей…» (66).

В разнообразных, подчас неожиданных встречах на маленьком итальянском острове переплетались судьбы очень непохожих друг на друга людей, и в этом калейдоскопе отразились важнейшие черты русского Серебряного века: огромная тяга к образованности и познанию искусств (она и звала на Капри многих), свобода художественных исканий, высота достижений, неизбежная разноречивость как позиций, так и стилей, наконец, благотворное притяжение разных национальных культур. И «русский Капри» в своей пестроте и сложности был бы не полон без Шаляпина: без человечности и величия его гения.
1   2   3   4   5   6   7   8

Похожие:

Шаляпин и горький двойной портрет в каприйском интерьере iconПрезентация сопровождается песней
Нажатием на портрет Байрона портрет перемещается по пунктам плана в следующем порядке

Шаляпин и горький двойной портрет в каприйском интерьере iconЛитература классицизма делилась на высокие трагедия, ода, эпопея...
Но главным жанром ван Дейка становится портрет. Он пишет портреты прелатов церкви, аристократов, богатых бюргеров. В 1632 г художник...

Шаляпин и горький двойной портрет в каприйском интерьере iconИсследовательская работа по литературе: «Образы беспризорных в повестях...
Научно-исследовательская работа «Портрет как средство создания образа (по роману О. Уайльда «Портрет Дориана Грея» и повести Н. В....

Шаляпин и горький двойной портрет в каприйском интерьере iconНазвание курса
Учащиеся познакомятся с элементами дизайна в интерьере, освоят декор в лоскутной технике, попробуют свои силы в роли шеф-повара

Шаляпин и горький двойной портрет в каприйском интерьере iconДиагностические возможности пренатальной эхокардиографии при правой и двойной дуге аорты
Работа выполнена на кафедре ультразвуковой и пренатальной диагностики фгбоу дпо «Институт повышения квалификации Федерального медико-биологического...

Шаляпин и горький двойной портрет в каприйском интерьере iconУрок литературы в 9 классе по творчеству Н. В. Гоголя. Тема: «Тема...
«Портрет», определить ее тему и проблему; постараемся решить делему, которая стоит и пред гениями и перед обыкновенными людьми: жить,...

Шаляпин и горький двойной портрет в каприйском интерьере iconДомашнее задание на период карантина Начальная школа
С. 12-24читать, пересказ, рисунок, вн чт.: М. Горький «В людях» с. 50-53 выраз читать

Шаляпин и горький двойной портрет в каприйском интерьере iconИспользуемые инструменты и оборудование
Я увлекаюсь вязанием, основным направлением которого являются салфетки. Их мы часто можем увидеть в интерьере дома, квартиры, кабинета...

Шаляпин и горький двойной портрет в каприйском интерьере iconI. программные произведения
М. Горький. Макар Чудра. Старуха Изергиль. Челкаш. Супруги Орловы. Коновалов. На дне. Мать. В. И. Ленин. Чехов

Шаляпин и горький двойной портрет в каприйском интерьере iconВикторина: Путешествие по стране Литература
А. С. Пушкин, Н. В. Гоголь, М. Ю. Лермонтов, Н. А. Некрасов, С. А. Есенин, И. С. Тургенев, Л. Н. Толстой, И. А. Бунин, А. М. Горький,...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:


Литература


При копировании материала укажите ссылку ©ucheba 2000-2015
контакты
l.120-bal.ru
..На главную