Евгений Дмитриевич Елизаров Философия кошки Родоначалие жанра Действующие лица






НазваниеЕвгений Дмитриевич Елизаров Философия кошки Родоначалие жанра Действующие лица
страница11/15
Дата публикации03.02.2018
Размер2.86 Mb.
ТипДокументы
l.120-bal.ru > Философия > Документы
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15

Глава 8. Частная жизнь



В которой приоткрываются некоторые секреты частной жизни дома, и повествуется о маленьких хитростях отдельных его обитателей
Впрочем, служением – служением, но никакой долг и никакая верность ему никогда не могли полностью заслонить собою частную жизнь. Конечно же, своя «частная жизнь» есть и у моего маленького доброго товарища по цеху, и – разумеется – не все в ней открыто мне; мы знаем многое такое друг о друге, что способно крепить нашу взаимную склонность, но, вероятно, еще большее пролегает за той чертой, куда не пропускаются даже самые близкие. Член моей небольшой семьи, она с готовностью признает определенные права за мной, а значит, и сама имеет право хранить какие то собственные секреты; и поэтому многое из того, что скрывается там, в хранимом ею, недоступно никакому, даже самому внимательному и систематическому, наблюдению.

И разумеется же, никакое общежитие никогда не свободно от конфликтов. Поэтому в тихую гармонию нашего дома, как и в гармонию любого другого, населенного искренне признательными друг другу существами, нередко врываются мотивы взаимных недоразумений и даже каких то мелких обид.

Чем бы ни крепился давний союз человека и кошки, мы принадлежали и продолжаем принадлежать разным видам живых существ, с совершенно иным составом потребностей, несопоставимой психикой, и, разумеется, приверженных разным целям и ценностям бытия. Говоря высоким языком, различие исповеданий – вот что в первую очередь разнит и рознит нас. Никакое, даже самое пламенное, стремление воплотиться в тех, кто делит с нею общую обитель, никогда не сделает кошку человеком; никакая снисходительность и доброта самого человека не пересилят свойственного нашему надменному роду высокомерия, из за которого никогда (никогда?) не будет уравнена значимость наших жизней, а следовательно, и ценность всех разделяемых нами принципов и идеалов. Существование именно этих отличий и делает невозможной даже в теории не прерываемую ничем идиллическую безмятежность совместного бытия. Здесь уже говорилось о том, что именно в подобных отличиях кроется источник и подлинная первопричина любого непонимания; между тем именно это последнее порождает – иногда категорическое, сопровождаемое открытой агрессией – отторжение (даже самых светлых) мотивов, которые движут кого то другого.

Извечно присущее кошке, точнее сказать, всему ее древнему пытливому роду, стремление понять человека, постичь не состав – самый смысл и первопричину его действий ставит ее в нравственно выигрышную позицию по сравнению с нами. Ведь (будем откровенны) при всей любви мы, как правило, равнодушны едва ли не ко всем запросам того неуловимого и трепетного в ней, что в нас самих обозначается высоким и таинственным словом «душа». Поэтому грех непонимания чаще падает на обуянного спесью человека, а не на его тоже не обделенного гордостью, но все же верного четвероногого товарища. Но все же и эти отнюдь не лишенные какой то своей корысти озорные и вместе с тем весьма смышленые создания могут совершать поступки, цели которые, по праву, способны заслужить наше неодобрение.

Там же, где наличествуют не во всем одобряемые цели, открывается известный простор для хитрости и притворства. Хитрим мы, игрой на маленьких слабостях, а то и откровенным обманом понуждая наших питомцев к чему то удобному и выгодному для нас; конечно же, не упускают случая в чем то значимом для них провести нас и эти пушистые четвероногие прохвосты…

Здесь очень часто можно встретить возражение. Одни говорят, что никакое животное не умеет ни лгать, ни притворяться. Утверждают даже, что человек – это вообще единственное во всей природе живое существо, которое способно на такие удивительные для нее вещи. Другие говорят, что это не совсем так, а то и совсем не так, и во всяком случае кошки очень даже способны не только беззастенчиво обманывать своих доверчивых глупых хозяев, но и вообще бессовестно манипулировать ими.

Что касается манипулирования нами, то оно и в самом деле имеет место, все это мы уже видели (и, кстати, не слишком возражали против него). Но вот способность лгать?..

Честное слово, не знаю, хорошо это или плохо – иметь какие то свои, отличные от наших, интересы и обманывать нас, людей, которые делят с ними общий кров и дают им самую надежную во всей природе защиту. Но ведь и мы, люди, обманываем друг друга далеко не только из преследования какой то своей корысти или из чувства собственного самосохранения, словом, не только там, где мы ощущаем приближение опасности для своей выгоды или для самих себя. Часто это делается из совершенно искреннего желания уберечь наших близких от каких то грозящих им неприятностей или излишних ненужных волнений. Поэтому во лжи и притворстве человек видит не одно только зло, но – часто – и некое благотворное охранительное начало. Впрочем, гораздо чаще за нашей ложью кроется совсем другое – (неистребимое, наверное, в каждом человеке) стремление как то приукрасить самих себя, иными словами, желание предстать в глазах окружающих тем, чем в глубине души мы сами хотели бы быть. Поэтому вымысел очень часто выдает отнюдь не самое худшее в нас, ибо зачастую именно в нем (а иногда, увы, и только в нем) проступает наша тоска по всему в ожесточившемся и очерствевшем сердце, переступать через что нас понуждают необоримые обстоятельства жизни…

Как знать, может, и у наших домашних любимцев есть какие то свои основания не подвергать механической бездушной абсолютизации то, что у человека выражено древней заповедью («не сотвори свидетельства ложна»)?

Но попробуем отстраниться от приземленного отсутствием любопытства обыденного взгляда на вещи, который способен объять собою лишь отдельные события нашей жизни, и подойти философски, то есть попытаемся воспарить от единичных примеров к широким обобщениям доступных нам фактов. В этом случае мы обязаны будем вспомнить о том, что в генной памяти кошки аккумулирован многовековой опыт не просто общения с человеком, но тесного симбиотического сожительства с ним. Такое длящееся вот уже не одно тысячелетие сожительство не проходит бесследно ни для кого – ни для нас, ни для выбравших нас животных.

Между тем мы уже могли убедиться в том, что домашняя кошка в ходе своей эволюции довольно стремительно адаптируется не только к стенам нашего дома и ко всем наполняющим его вещам. Мы уже знаем, что этот смышленый зверек способен тонко реагировать даже на такие не поддающиеся формальному описанию факторы, как наши настроения, чувства, переживания, не всегда, кстати, угадываемые даже нашими друзьями и родными, подлаживаться к тем межличностным отношениям, что связывают воедино всех обитателей нашего общего с ней жилища. Даже к каким то скрытым намерениям своих двуногих сожителей. Больше того, иногда она даже пытается по своему помочь нам, в чем то подправляя наши поступки, привычки, а иногда и характеры… Словом, в этом давнем симбиозе ключевыми факторами, к которым оказывается вынужденной приспосабливаться наша героиня, оказываются и не всегда доступные самому человеку тонкие неуловимые материи, которые в принципе невозможно увидеть, услышать или как то пощупать.

Чувствует ли кошка обман? Разумеется, да! (Во всяком случае, почему бы и нет?) Ведь чувствуем же его чем то смутным и неподдающимся внятному определению мы сами. Обнаруживает его и так называемый полиграф, который в просторечии именуется «детектором лжи». А это значит, что существуют какие то, пусть и слабые, но все же вполне материальные (а следовательно, поддающиеся распознаванию) следы расхождения многих наших свидетельств с правдой. Говорят, что этот полиграф фиксирует какие то микроскопические отклонения стандартных физиологических реакций человека там, где он оказывается вынужденным поступаться истиной. Но ведь если подобные отклонения становятся доступным этому искусственному детектору, то они должны быть заметны и животному, ведь его рецепторы вполне сопоставимы с чувствительностью физического прибора, а то и вообще на порядок превосходят его.

Правда, ни наше собственное смутное чувство, ни смахивающие на какую то объективность (мы часто смиряемся перед загадочным поведением приборов) данные полиграфа ничего не говорят о фактическом составе самой истины, но все же и свидетельство уклонения от нее – это совсем немало. Вот так и кошка, которая уже с первых дней своей жизни наблюдает нас, оказывается в состоянии сделать многие выводы и о действительных мотивах, и о многих других обстоятельствах, определяющих и все наши слова, и все наши поступки. Конечно, и она не способна умозаключать об истине, но в отличие от нас ей это совсем и не требуется. Напомним, ведь именно мотивы и обстоятельства, а вовсе не действительное содержание наших слов и даже не фактический состав всех совершаемых нами действий оказываются ключевыми элементами той реальности, которою дышит она.

Мы уже говорили о том, что ограниченный стенами дома мир, где обитает ставшая полноправным (а чаще – привилегированным) членом нашей семьи кошка, принципиально отличается от человеческой действительности; круг опорных ориентиров этого искусственного микрокосма сдвигается от материальных предметов и физических процессов в совершенно иную плоскость – туда, где властвует стихия человеческих чувств. И в связи с этим необходимо заметить вот что.

Мюллер, в блистательном исполнении Леонида Броневого, говоря о точности полицейского протокола, как то замечает, что она достигается только там, где нет ничего лишнего, кроме подлежащих и сказуемых, которые к тому же обязаны выражаться простыми существительными и глаголами: «Он пошел, она сказала». Учитель же, который бы взялся преподавать грамматику языка кошке, наставлял бы ее совсем по другому, ибо с точки зрения ее четвероногого племени точность – вовсе не в том, что сказала «она», или куда пошел «он», а в том, чем это было продиктовано и как именно все это было проделано теми, о ком идет речь.

Именно обстоятельства (по преимуществу те, что в нашей, человеческой, грамматике называются обстоятельствами образа действия), в речи человека чаще всего играющие какую то второстепенную – иногда даже вводящую в заблуждение – роль, у кошки занимают центральное место сказуемых, то есть главных (даже наиглавнейших!) членов предложения. Человек может пренебречь ими, и чаще всего именно так и происходит: как правило, наша устная повседневная речь бедна служебными грамматическими оборотами, чаще они фигурируют лишь на письме, да и то не на всяком. Так называемая изящная словесность – вот исключительная, как кажется, сфера, где обнаруживается их присутствие. Ключевое же значение всех тех суждений, которые втайне от нас делает кошка, в прямую противоположность представлениям, свойственным человеку, как кажется, кроется именно в них. В то же время глаголы, несущие основную информационную нагрузку для мюллеровских агентов, у нее занимают лишь служебное, вспомогательное место «второстепенных членов», и – точно так же в противоположность нам – в своем описании событий, которое откладывается где то в ее сметливой голове, она часто грешит пренебрежением ими. Иными словами, кошка придает первенствующее значение не самому поступку, но его мотивировке, то есть тому, что двигало им и определяло его состав: любовь, симпатия, душевная склонность, безразличие, нерасположение, отторжение или даже откровенная ненависть – вот что действительно важно для нее. Само же действие, фиксируемое в гипотетическом протоколе, в принципе, может быть одним и тем же во всех случаях, обнимаемых приведенным здесь рядом.

Кстати, все это отнюдь не чуждо и нам, людям, и чтобы понять это приведем последовательную цепь определений одного и того же действия: вкушать, утолять голод, принимать пищу, есть, наполнять живот, набивать утробу, жрать. Думается, что там, где все эти определения характеризуют исполняемое нами, значимым оказывается не столько состав действия, сколько обстоятельственная его окраска, эмоциональная тональность высказываний о нем. Другое дело, что все эти тонкости замечаются нами только в том случае, когда их контрастность превышает некие пределы чувствительности.

Меж тем чувствительность женщины куда выше, и мы часто слышим, что многие присущие кошке черты роднят ее именно с ней; похоже, что это действительно так. А еще точно так же фиксируют происходящее в своем только начинающем формироваться сознании маленькие дети: им тоже совершенно не важен конкретный состав вершимых вокруг них действий, значимо только одно – порождающее их чувство.

Многое перевернуто в странном и таинственном зазеркалье кошачьего мира, и, может быть, именно это обстоятельство вот уже шесть тысячелетий скрывает его от нас, расположенных видеть лишь жесткие контуры налично данных предметов и четкую ритмику протекающих вокруг них процессов, но решительно не способных постичь абсолютную реальность усатой улыбки растаявшего где то в инобытии кота.

Но сама то кошка отнюдь не больна гордыней, и главное для нее – это постижение тех эмоциональных первопружин, которые сообщают импульс всем физическим действиям человека. Материальный же их состав, равно, впрочем, как и вещественный их результат, мало интересен этому симпатичному зверьку. С милым и в шалаше рай – вот подлинное кредо любой представительницы ее вида; и всею своей жизнью, всем безмолвным своим служением человеку и его дому наша героиня созидает именно его – маленький уютный Эдем нашей общей с нею обители.

Вот именно потому, что подлинные мотивы и обстоятельства всех вершимых человеком действий и образуют то главное, на что направлены таланты и труды кошки, к чему сводится самый смысл ее бытия в нашем доме, от нее не в состоянии ускользнуть и их расхождение с тем, в чем – не всегда безуспешно – мы хотим убедить окружающих.

Но если она способна распознавать обман, то что может помешать ей использовать принимаемые нами же самими правила общежития в достижении каких то своих сиюминутных целей? Словом, по зрелом размышлении в умении приврать нашим смышленым питомцам откажут, наверное, лишь немногие из тех, кому приходилось делить с ними кров.

Впрочем, нужно ли видеть в подражании человеку что то предосудительное, если от них, как кажется, не в состоянии укрыться и нравственная составляющая нашего вымысла?

Наверное не будет ошибкой сказать, что только испытываемые человеком чувства способны формировать состав его морали. Основополагающие категории нашей этики говорят именно об этом: понятия сочувствия, совести, прямо производны именно от эмоционального отношения человека ко всему, во что вплетается его жизнь, от его сопереживания («со чувствие», «со весть») чужой боли. Большой духовный космос единого человеческого рода, в котором растворяется сознание каждого из нас, устроен таким образом, что он переплавляет сопереживаемое нами страдание в некие непреступаемые императивы, способные регулировать и направлять поведение целых народов. Иначе говоря, в общечеловеческие этические нормы.

Однако природа не знает морали, – возразят здесь нам многие, – добро и зло не различаются ею, все это – реальности только нашего, человеческого, сознания. Но ведь и человек – это тоже природа, а значит и все то, что заставляет страдать его душу, не может, не должно, не вправе проходить сквозь замыкаемое кожным покровом тела, так ни к чему не и не прикоснувшись там, внутри. Меж тем животное, чутко реагирующее на многое из того, что творится в глубине нашего сердца, с самого своего рождения оказывается погруженным именно в эту мятущуюся стихию человеческих со переживаний, со чувствий, со вестий. А вот отсюда уже совсем недалеко и до предположения о том, что в общий круг всех тех условий, которые обставляют его существование в человеческом доме, входит что то и от нашей, людской, совести…

Конечно, такое предположение может показаться кому то слишком сильным, но есть и другое измерение вещей, которое избавляет нас от необходимости делать столь далеко идущие и ко многому обязывающие гипотезы. Все тот же философский, то есть воспаряющий над поверхностью единичного, подход обязывает видеть в обмане не только украшающий нас самих вымысел, но и творческое преображение всей реальной действительности, которая, в свою очередь, обязана быть достойной нас. Поэтому, в конечном счете, значение имеет не столько собственное содержание того, что рисуется пылким воображением, сколько полное содержание широкого контекста, в котором растворяется все додумываемое нами. Зададимся вопросом: чем был бы для всей европейской культуры уже упоминавшийся здесь Гомер, если бы не его «гомерическое» (кстати сказать, это определение, означающее собой крайнюю степень преувеличения, вошло даже в стойкий идиоматический оборот) умение приукрасить действительность? В сущности, все наше искусство – это и есть сознательная ложь: преувеличение, преуменьшение, приукрашение чего то. Но ведь часто справедливо и обратное утверждение: нет большей правды, чем вдохновенный вымысел творца. Это лишь в сфере профессиональной ремесленной деятельности роль последних решающих доказательств принадлежит каким то обезличенным и бесстрастным фактам; в том же, что объединяет всех нас, в «общечеловеческом», убеждает только одно – искренность. Актер, лицедействующий на сцене, вызывает в нас смех или слезы, в конечном счете, только одним – собственным переживанием того, что он пытается передать нам. Не секрет, что все исполняемое им – сплошной вымысел, но («над вымыслом слезою обольюсь») в этот миг его притворство становится прямым воплощением какой то высшей правды, и мы – верим ему. Вот так и все мы, рядовые обыватели, в своей повседневности слегка привираем близким часто только для того, чтобы хоть на мгновение вознестись над самими собой и слиться с тем, что пробуждает в нашей душе светлую ностальгию по когда то растраченному ею. (И в самом ли деле мы кривим душою в эту минуту, если ноющая боль по разменянному на что то мелкое и суетное так и не покидает нас?)

Вот точно так же прямое воплощение самой искренности и моя не чуждая творческим порывам кошка. Она до конца правдива даже там, где ее фантазии время от времени начинает заносить в возносящиеся над повседневностью сферы, в которых легкие прозрачные тени переходят в жутковатые готические контрасты, тонкие переливы чувств заглушают надрыв умирающих героев античной трагедии… где все обычное, теряя привычные очертания, обретает масштабы эпического. Чтобы убедиться в этом, нужно увидеть, с какой неподдельной страстью, с каким глубоким отчаянием она иногда пытается уверить меня в том, что смертельно голодна.

Вообще говоря, я стараюсь никогда не пренебрегать своими обязанностями по отношению к ней. Но, конечно же, случается иногда (обычно это бывает в череде каких то затянувшихся праздников, которые ломают устоявшийся ритм обыденности), что занятый чем то своим я на какое то время забываю о ней, и вдруг, натолкнувшись на ее испытывающий меня взгляд, мучительно пытаюсь вспомнить, кормил я ее сегодня или еще нет. Вот тут то и начинается настоящее представление!

Тысячелетиями живущие рядом с человеком, эти маленькие наблюдательные существа лучше самого совершенного компьютерного полиграфа научились обнаруживать неуловимые вещи, они наловчились распознавать едва ли не самые тонкие движения нашей души; и в действительности, как мы уже могли видеть, они знают о нас гораздо больше, чем это обычно представляется человеку. Поэтому стоит только моей кошке уловить тот немой вопрос, который я задаю скорее себе, нежели ей: «Хорошенькая моя, ты уже ела или нет?», и оттенок укора, что я обращаю к самому же себе за свою непростительную забывчивость по отношению к этой не способной позаботиться о своих интересах пленнице городской квартиры, как она тут же встает в необычайно выразительную позу.

Абрис этой позы каким то непонятным для меня образом каждый раз вызывает острое чувство вины перед доверившимся мне маленьким беззащитным зверьком. Это требует анализа: здесь явно прослеживается причастность к совершенно недоступным мне, мужчине, тайнам, – ведь подобно лучшей половине нашего человеческого рода ей всякий раз удается не просто указать на мое очередное упущение, но и вызвать в моем сердце пронзительное чувство вины и раскаяния. Меж тем известно, что из всех побуждений именно раскаяние – самый мощный импульс к самоочищению; евангельская притча о блудном сыне говорит в частности и об этом…

Но вот откуда все это ведомо простой кошке, пусть даже и счастливо одаренной многими талантами?!

Женщины в том состоянии духа, которое стремительно снисходит на нее, обычно заламывают руки и начинают терзать чужую душу пронзительным надрывом своих причитаний. И, кстати сказать, рожденные еще античной Грецией каноны классической трагедии, когда то предписывавшие актеру строго определенные формы аффектации своих чувств (то есть преувеличенного, подчеркнутого их выражения в каких то неестественных жестах, чрезмерной приподнятости речи и так далее), формировались отнюдь не из «воздуха». Может быть, тонкое наблюдение жизни, может, интуитивное (подобно женскому или кошачьему) прочтение знаковых для генетических струн человека его поведенческих рефлексов, – но что то такое обязательно стояло за ними. Да ведь и ремесло профессиональных плакальщиц, известное многим (если не всем) национальным культурам, роднит с театром именно это внечувственное прочтение эмоционального настроя окружающих. Долгая эволюция театра породила со временем новую эстетику сцены, но ведь и сегодня, в случае необходимости подчеркнуть что то, мы встаем все в те же – легко распознаваемые всеми – позы, придаем нашим словами все ту же – знаковую для всех – тональность.

Иная природа, то есть иное анатомическое строение, иная организация психики, диктует, конечно, другие, отличные от человеческих, формы проявления смертельного отчаяния, но можно нисколько не сомневаться: во всем – от самого кончика ее хвоста, до вибраций очень богатого интонациями выразительного музыкального голоса пульсирует именно оно: «Хозяин, родненький, вот тебе истинный православный крест – ни маковой росинки! С самого утра!!»

Уловив каким то таинственным наитием, каким то своим, кошачьим, шестым чувством угрызение моей взрывающейся состраданием совести, она мгновенно ловит кураж и всякий раз вдохновенным трагическим хриплым речитативом пронзает ее уже своей, не сдерживаемой ничем болью: «
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15

Похожие:

Евгений Дмитриевич Елизаров Философия кошки Родоначалие жанра Действующие лица iconИз новых диссертаций «Агон» Игоря Стравинского борьба балета за жизнь...
«архитектурно» выстроенный «театр-колизей» в космическом пространстве. Ваша музыка – драма,5 его танцы могли бы полностью выразить...

Евгений Дмитриевич Елизаров Философия кошки Родоначалие жанра Действующие лица iconКонспект лекциИ по теме «Административно-правовой статус человека и гражданина»
«административно-правовые отношения» и выяснили, что в них могут вступать несколько категорий субъектов, таких как органы исполнительной...

Евгений Дмитриевич Елизаров Философия кошки Родоначалие жанра Действующие лица iconДрама в пяти действиях 1885 действующие лица
Борис Андреевич Батунин-Вертищев, довольно крупный чиновник, лет 60, бывший помещик

Евгений Дмитриевич Елизаров Философия кошки Родоначалие жанра Действующие лица iconПрограмма вступительного экзамена по специальной дисциплине профиля (направленности)
Философия как мировоззрение. Виды мировоззрения. Философия – гуманитарное знание. Философия – наука. Философия – идеология. Философия...

Евгений Дмитриевич Елизаров Философия кошки Родоначалие жанра Действующие лица iconСценарий мануковской т. А. Воронеж 2008 действующие лица и исполнители...
Латынин (серьезно) Итак, господа, я пригласил вас с тем, чтобы сообщить пренеприятное известие…

Евгений Дмитриевич Елизаров Философия кошки Родоначалие жанра Действующие лица iconАнтичная трагедия и политическая философия Платона. Вопросы: в чем...
Возникновение философии. Философия и миф. Философия и религия. Философия как первая интегральная форма знания. Основные вехи истории...

Евгений Дмитриевич Елизаров Философия кошки Родоначалие жанра Действующие лица iconЗанятие Юридические лица(2 часа) Основные вопросы: Понятие и значение...
Правоспособность юридического лица: понятие, значение, содержание. Органы юридического лица (ст ст. 49,53 гк рф)

Евгений Дмитриевич Елизаров Философия кошки Родоначалие жанра Действующие лица iconПротопопов Дмитрий Дмитриевич Класс : 1 в школа : гбоу школа №185имени...
В некоторых странах введен запрет на разведение бойцовых собак. Но если большинство стран пойдут по пути запрета, то некоторые породы...

Евгений Дмитриевич Елизаров Философия кошки Родоначалие жанра Действующие лица icon«Евгений Онегин» Цели
«Пора юности мятежной» День Онегина в Петербурге. Онегин в деревне (анализ 1, 2 главы романа А. С. Пушкина «Евгений Онегин»)

Евгений Дмитриевич Елизаров Философия кошки Родоначалие жанра Действующие лица iconИндийская классическая философия Учебно-методические указания
Уму по курсу «История зарубежной философии», раздел «Философия Древнего Востока», подраздел «Индийская классическая философия» предназначены...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:


Литература


При копировании материала укажите ссылку ©ucheba 2000-2015
контакты
l.120-bal.ru
..На главную