Евгений Дмитриевич Елизаров Философия кошки Родоначалие жанра Действующие лица






НазваниеЕвгений Дмитриевич Елизаров Философия кошки Родоначалие жанра Действующие лица
страница12/15
Дата публикации03.02.2018
Размер2.86 Mb.
ТипДокументы
l.120-bal.ru > Философия > Документы
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15
вчерашнего !!!».

То что она «входит в образ» (а проще сказать – бессовестно врет), видно «невооруженным глазом», уже хотя бы только по тому, что сейчас ею выбираются не свойственные ей самой, но знаковые именно для меня – ее единственной сиюминутной публики – формы выражения. Когда же она и в самом деле голодна (а бывает, что у нее случаются известные расстройства, и я на день воздерживаюсь от кормления), начисто оставляется всякое актерство, и ее поведение теряет обычно присущую ей благородную сдержанность и достоинство.

Тут уже не до законов сцены, не до того, чтобы тронуть чье то сердце, даже если это отзывчивое сердце ее доверчивого хозяина, – повелительные настояния собственного желудка включают иные, не тронутые домашним воспитанием, механизмы поведения. Она начинает суетливо метаться по всей кухне, мелочно сопровождая каждое мое движение, заглядывать мне в глаза и надрывно канючить своим жалобным мырканьем; при этом каждый раз, когда я за чем то направляюсь к двери, она пытается забежать вперед, как бы загораживая мне дорогу.

У меня очень маленькая кухня и едва втиснутый в нее мягкий угловой диванчик расположен очень близко от раковины. Когда знакомая ей кастрюлька (да, да – та самая, с помощью которой моя покойная жена когда то давно, в другой жизни, демонстрировала гостям математические познания нашей юной питомицы), где я готовлю ее пищу, вместе с кистями моих рук скрывается в ее углублении, она, стоя на этом диванчике, как суслик, начинает приподниматься на задних лапах, вытягивает свою вдруг становящуюся необыкновенно длинной шею и, широко тараща глаза, заглядывает туда. Кошки не могут стоять на задних лапах, и ей приходится все время подпрыгивать передними, чтобы удержать голову на нужной высоте. Вот именно этот налет истеричности, эти судорожные подтанцовывающие движения и есть подлинное выражение ее голода.

В обычные же дни, которым не предшествует ничто от форс мажора, ввечеру, когда я, вернувшись с работы, начинаю возиться на кухне, она, убедившись что ее кастрюлька уже в моих руках, просто уютно устраивается на своем теплом мягком диванчике и начинает тихо мурлыкать, спокойно наблюдая за мной. Вечерний ритуал известен ей во всех деталях: она знает, что сначала ем я, хозяин дома, а уж затем будет наполнена ее заветная мисочка. (На самом деле с очередностью все обстоит по другому: в первую голову я готовлю именно для нее, и только затем – самому себе, но пока ее еда остывает, я успеваю поесть сам; однако вписанным в генную память кошачьим инстинктам эта последовательность ничуть не противоречит, напротив, вполне согласуется с ними: самый сильный, самый страшный и от этого самый достойный и должен есть первым.) И все это время, аккуратными полукружьями разложив перед собою передние лапки, она тихо лежит на своем обычном месте и о чем то приятном едва слышно мурлычет.

Так что в действительности обмануть меня довольно трудно, но все же я отдаю должное и ее находчивости и ее яркой, талантливой игре. Она и в самом деле настоящий талант, ибо во всем том, в чем она пытается меня уверить, нет решительно никакого притворства: абсолютная искренность и не замутненная ничем вера в святую истинность изображаемого ею сквозит сейчас во всем поведении.

Я отчетливо понимаю, что совершаю недопустимое, но – это сильней меня – искренне тронутый игрой иногда все же вознаграждаю ее чем нибудь вкусненьким. Кстати, она довольно скромна и непритязательна, и в такие минуты готова довольствоваться совсем немногим. Педалировать что бы то ни было – будь это скорбь, или успех, – чтобы в качестве гонорара выжать из своего простодушного хозяина как можно больше – вовсе не в ее правилах: поесть она действительно любит, но (как уже неоднократно отмечалось здесь) известной деликатностью и чувством меры моя кошка отнюдь не обделена.

Кроме того, в эту минуту ей вполне достаточно просто моего зрительского признания. Впрочем, исполненная уважительности, как кажется, она видит во мне не только простодушную доверчивую публику, но и понимающего толк в настоящем драматическом искусстве критика и, похоже, весьма дорожит моим мнением. Поэтому маленькая награда, обычно заменяющая кошкам благодарные аплодисменты, – это не только возможность лишний раз с головой погрузиться в теплую стихию бескорыстной хозяйской любви, но еще и форма некоего самоутверждения тонко чувствующей художественной натуры.

…Иногда вечерами (это случается ближе к ночи) кошка вдруг отправляется в одиночестве побродить по квартире. Ее можно – да, в общем, и нужно – понять: как бы ни был уютен и тепел сам хозяин, его жесткие колени никогда не заменят ей мягких одеял и диванных подушек; она и в самом деле уже отлежала на мне все свои бока и ей нужно хотя бы немного размяться. К тому же и там, на кухне, в ее заветной мисочке у плиты, все еще сиротеют остатки ужина. Однако сейчас ею движет не одна только потребность в оздоровительной гимнастике и не горячее сочувствие этим одиноко стынущим остаткам, я то ведь хорошо знаю, чем должны кончиться все эти вечерние прогулки по замершим пустынным комнатам. В самом деле, через короткое время после того, как уже выключается свет и я отхожу ко сну, раскрывающуюся навстречу чему то вечному душу из темноты вдруг начинает тревожить исполненный глубокой печали тоненький голос – это, лицедействуя передо мной, ее вечной публикой и ее строгим неподкупным судьей, вдохновенно плачет моя неутешная «забытая всеми» кошка.

Здесь можно было бы сказать, что привитое домашним воспитанием чувство такта не разрешает ей тревожить меня своей печалью, и только сейчас, после того, как она остается совсем одна в уже уснувшем доме, бедняжка наконец может дать волю каким то своим чувствам. Но это не совсем так, ибо моя питомица лишь делает вид, что обращается куда то в мировое пространство, в действительности же во всем этом – совсем другое. Ее поведение не содержит в себе решительно никакой хитрости, как нет в нем и обычной для любого интеллигентного и воспитанного существа уступки деликатности; ею руководит вовсе не желание оградить почитаемого хозяина от каких то ненужных волнений. На самом деле здесь – все те же вечные условности сцены, впитанный поколениями и поколениями предков канон длящейся вот уже какое тысячелетие игры на струнах хозяйской жалости. Поэтому ясно, что подлинный адресат находится не где то там, в далеком Космосе, но именно здесь, рядом с нею. При этом она нисколько не обманывается моей недвижностью, умная кошка давно уже раскусила, что жалобный дискант ее проникновенных ламентаций решительно несовместим ни с каким ночным упокоением.

Бесхитростный смысл изливаемой ею печали доступен, наверное, любому, кто когда либо делил свой кров с этим полным артистизма существом; но свойственное природе всякой домашней кошки стремление к гармонии и добросовестность хорошего профессионала (я уже говорил, что к ремеслу побирушки – занятию, которое трактуется ею в весьма расширительном смысле, – она относится со всем тщанием и серьезностью) всякий раз понуждает ее облечь свой плач в ритмически организованные и мелодически законченные музыкальные фразы. Сейчас это уже не односложное мырканье и не резкое отрывистое мяуканье, каким обычно выражаются страдания обездоленной кошки, – в едином потоке ее причитаний сложным чередованием восходящих и ниспадающих интонационных потоков одновременно объединяется и то и другое.

Может быть, в них звучит некий кошачий аналог когда то любимого всей российской беспризорщиной старого городского романса, маленькой жемчужины национального фольклора, «Позабыт, позаброшен». Кстати, он исполняется ею без всякого надрыва, пусть и способного выдавить слезу у простодушной непритязательной публики, но вместе с тем оставляющего и смутное ощущение свершенного над нею насилия. Сдержанное благородство переполняет ее талантливую проникновенную игру, но это только подчеркивает глубокий трагизм переживаемого моей питомицей. Вслушиваясь, я невольно представляю себе то, что в кошачьем сознании обязано было бы ассоциироваться с тем убогим скорбным могильным холмиком, о котором столь трогательно поется здесь: «Вот умру я, умру я, похоронят меня, и никто не узнает, где могилка моя», – и мое бедное терзаемое чужой болью сердце разрывается на части. А может, она погружается в совсем иные слои уже не только нашей национальной культуры и ей чудится замерзающее на улице маленькое трепетное существо, серные (атрибут светлой рождественской сказки) спички в холодеющей лапке, и в жалобном голосе кошки прорывается острая ностальгическая тоска по все разрешающему чуду, каким и должна венчаться любая сказочная ночь. Нет нет, она нисколько не сомневается в том, что ее законное место в изножье теплой хозяйской постели всегда останется за нею, но сейчас ей грезится именно это (пусть и маленькое) волшебство, когда в голубом вертолете кто то большой и сильный вдруг опустится к ней, возьмет ее на руки и перенесет прямо туда.

Чье сердце сможет устоять перед этим наивным и одновременно таким симпатичным ожиданием? – и вот ее давно немолодое чудо спускается с постели и направляется к ней, чтобы взять ее на руки…
Впрочем, не будем без нужды идеализировать мою кошку – ведь маленькие пятна бывают даже на Солнце. Вот так и ее игра отнюдь не всегда ярка и талантлива; как, наверное, и любая актриса, она подвержена не одним только порывам чистого вдохновения, но и (увы!) каким то необъяснимым спадам, когда безразличие к сиюминутному успеху вдруг затмевает все и уже не выручает даже доведенная до филиграни и автоматизма техника ремесла. Кроме того, богато одаренное творческое существо, она, конечно же, не обделена и некоторым тяготением к тому, что отличает любую богему (а проще сказать – склонностью к обыкновенной лени). Словом, нет решительно ничего удивительного в том, что в ее исполнении пусть редко, но все же случается и откровенная халтура.

Вот, например. Как то раз я всерьез решил ее поколотить. Дело в том, что кошка начала исподтишка рвать своими когтями стоящий на самом видном месте гостиной мой «парадно выходной» диван. Кстати, к тому времени ею из единого мебельного гарнитура (который, по совести, давно уже пора сменить на новый) уже было основательно испорчено одно кресло, появились следы когтей и на другом, так что посягательства на открыто стоящий диван, пока не поздно, нужно было пресекать – и пресекать самым решительным образом.

В абстрактном, академическом плане я не имею ничего против обоснованного справедливого наказания. Расположение хозяина дома, конечно же, не вправе пониматься как индульгенция решительно никем из находящихся в его юрисдикции домочадцев; в то же время патриархальность внутрисемейного уклада обладает счастливым свойством вольности по отношению ко многим условностям и ограничениям, что властвуют над нами вне стен нашего крова. Принципиальная требовательность ко всем членам семьи – это нерушимый залог всеобщего порядка и согласия, умеренная же трепка, как кажется, никогда еще не вредила ни одной кошке. И потом, она ведь и сама – здесь уже говорилось об этом – тоже не видит ничего плохого в том, чтобы иногда цапнуть зубами меня, своего хозяина; так что в этом пункте мы, пожалуй, квиты. Но для того, чтобы дисциплинарное воздействие имело бы именно воспитательный, а не какой другой эффект, словом, для того, чтобы она сама усвоила, что так поступать непозволительно никому, ее обязательно нужно было поймать прямо на месте преступления, что говорится, «взять с поличным». (Ведь, если честно, во мне самом поднимается лишь мутная волна раздражения, когда меня вдруг настигает уже нежданная отплата за то, чему было достаточно времени для забвения.) Другими словами, дистанция, отделяющая преступление от законного воздаяния за него, должна была быть минимальной. Так говорит многовековая практика, это же утверждают и призванные обобщить ее результаты основоположения классической теория наказания, вписанные в генную память всех прикосновенных к таинству управления.

Случай представился довольно скоро. В один прекрасный день что то в ее поведении подсказало мне, что вот сейчас и должно будет произойти покушение: она как то уж очень подозрительно терлась около дивана, и, словно предчувствуя что то, по шпионски через плечо оглядывалась на меня. Тугая обивка дивана, по всему, манила, притягивала ее, как большим, к тому же густо обмазанным сметаной, магнитом. Наблюдая эту картину, я уже напрягся и был готов в любую секунду сорваться с места, поэтому не успела она вожделенно растопырить свои когти, как меня уже несло к ней. Разумеется, ее реакция была куда стремительней моей, однако на скользком паркете кошке трудно набрать нужное ускорение: в мгновение внезапного взрыва любая кошка рефлекторно выпускает свои когти – именно они то, проскальзывая по паркету, и мешают ей. К тому же, по видимому, растерявшись от такой – совершенно неожиданной для нее – прыти своего хозяина, она поначалу испуганно заметалась на месте. Наконец, трусливо поджав уши, она брызнула в коридор, – однако справедливое возмездие уже настигало ее. Вот тут то и произошло то, что мгновенно заставило меня забыть обо всех системообразующих принципах домашнего ли воспитания, дрессуры (назовем это как угодно, – все будет равно неправильно, если мы не вспомним о внечувственном общении душ)…

В сущности, впервые – я, правда, понял это только потом – этот несчастный, как оказалось, до смерти перепуганный зверек увидел как огромная (в сравнении с ней, конечно) масса ее хозяина, сотрясая пол, так что зазвенела вся посуда в серванте, и опрокидывая стоящие на пути стулья, громоподобно обрушивается на нее. Ни о каком спасении уже не могло быть и речи: набранная мной скорость делала ее обреченной, к тому же потрясение, вызванное этой неожиданной взрывной реакцией, по видимому, ввергло ее в глубочайший шок; она вдруг остановилась на своем бегу и, как бы совершенно теряя силы, упала на бок, сжимаясь в какой то жалкий беспомощный комочек. При этом кошка все пыталась куда то спрятать голову. Голову спрятать никак не удавалось, и, повернув ее в мою сторону, она лишь трогательно прикрыла ее своей лапкой. Эта маленькая тщательно вылизанная белая с розовым на просвет лапка могла защитить только нижнюю часть полосатой мордочки, и из под белого меха вдруг вспыхнули чем то невиданным мною ранее, чем то запредельным и неземным безумные кошачьи глаза. Собственно, это был только один – расширившийся до каких то невозможных размеров – пламенеющий черный глаз, другой был скрыт поворотом ее головы. Но лучше бы я никогда не видел и его!..

Буквально только что, еще какие то ничтожные доли секунды назад, переполнявшая ее маленькое напружиненное тельце энергия вдруг куда то исчезла, она прямо на моих глазах сникала, и сейчас все в ней – ее стремительно теряющие всякие очертания формы, уплывающий куда то в неизвестное взгляд излучали уже некое абсолютное отрешение. Казалось – да, по видимому, это и в самом деле было так – свет внезапно померк для нее; и в этот момент, когда перед всем наделенным живою душой должна проноситься спрессованная в единое мгновение череда событий, замыкающих круг земного бытия, она прощалась с миром, со ставшим ее обителью домом, со мной… В этом горящем глазу, распахнувшемся чуть ли не на половину ее искаженной непередаваемым ужасом мордочки, светилось уже что то потустороннее, нездешнее.

Нет, все происходящее не было испугом. Я хорошо знаю, как выглядит ее, кошачий, страх. Ужасная по своей природе трусиха, она жутко боялась всех чужих, по разным причинам появлявшихся в моем доме. Видно, что то тяжелое хранила наследственная память моего маленького приемыша. Почему то человек устроен так, что ему хочется всякий раз погладить оказавшуюся рядом опрятную домашнюю кошечку, но всем тем, кто бывал у меня, категорически запрещалось не только трогать ее руками, но даже выражать намерение прикоснуться к ней. Увы, мои запреты действовали не всегда; и каждый раз, когда к ней тянулась чья то чужая – всегда казавшаяся ей враждебной – рука, она умирала от страха. Но при всем том, моя питомица была довольно отважна, и никогда не пыталась убежать и скрыться где нибудь под диваном, как это обычно делают другие кошки. Напротив, страх действовал на нее, как некий мощный наркотик, и если мне удавалось, осторожно взяв на руки, унести ее в сторону от опасности, она, вспарывая мои руки когтями, всякий раз вырывалась из них и возвращалась назад – отважно защищать от вторжения наш общий с нею дом. Сказать, что в эту минуту ее шерсть вставала дыбом, значит, не сказать ничего – дыбилась каждая шерстинка на ее маленьком сотрясаемом крупной дрожью тельце. И еще она кричала. Обычно в состоянии предельного испуга кошки шипят, – моя именно кричала. Нет, это не было истошное мяуканье, это был не сдерживаемый ничем дикий хриплый крик, какого никогда не издают домашние кошки.

Сейчас же она была охвачена совсем не страхом, – она прямо у меня на глазах стремительно проваливалась в какие то иные измерения бытия, иная властная стихия уже без остатка поглощала ее. Какая то надмирная непереносимая мука и еще – вселенская, способная затопить собою все вокруг нее, тоска светилась в этом обращенном ко мне пламенеющем глазу. Внезапно рухнул весь ее теплый уютный мир, и, поняв, что случилось что то трагическое и непоправимое, она навсегда прощалась и с ним и со мной, и эта мука была именно мукой (авва, Отче!) последнего прощания. Как видно, что то серьезное внутри нее подсказывало ей, что причиной вершившегося светопреставления была она сама; и этот глядевший мне прямо в смятенную душу огромный заслоняющий все горящий черный глаз… молил меня о последнем прощении: «Хозяин, прости, я плохая, я гадкая!..»

Она принимала обрушивающееся на нее возмездие со всем возможным смирением и покорностью, и даже не пыталась уклониться от вознесенной над нею карающей длани; и только где то там, в самой глубине бездонного черного пожара, горевшего за прижатой к мордочке беспомощной маленькой лапкой, едва прослеживаемым нитевидным пульсом все еще умирала надежда: «не убивай!..»

Кто из нас двоих в этот миг испытал большее потрясение, – это еще вопрос, но как бы то ни было занесенная над нею рука опустилась, однако вовсе не для того, чтобы ударить жалкое замершее передо мной тельце, которое уже свело свои суетные счеты с миром. Удивляться себе я стану только потом, когда сам приду в себя, сейчас же я гладил и гладил эту охваченную смертным ужасом полосатую мордочку: «Хорошенькая моя, да хрен с ним, с этим треклятым диваном!! Прости ты меня, дурака!..»

Добрая отходчивая душа, она, конечно же, простила.

…Однако неосторожное слово уже было произнесено, и, как видно, не осталось неуслышанным ею, поэтому через какое то время я снова давал себе обязательство преодолеть самого себя, свое вредное для любого порядка толстовство и доказать таки, что требования домашнего дисциплинарного устава обязаны неукоснительно соблюдаться всеми домочадцами, независимо от расположения к ним хозяина дома. И вновь повторилось все. Включая трагический апофеоз финальной сцены. Но вместе с тем что то таинственное и неизъяснимое исчезло в тот день, и это исчезновение неприятно задело мое внимание. Казалось, все было в точности то же: было и ощущение все той же вины перед нею, была и вспышка все той же рязанской жалости, но тем не менее что то оказалось безвозвратно потерянным. Как то неуловимо поблекли краски… недоставало чего то пронзительного и щемящего во мне… да и ее собственное поведение чем то едва заметным отличалось от того, что так больно сдавило самую мою душу в тот достопамятный день.

Аристотель в его «Поэтике» вводит термин, который станет позднее одним из ключевых понятий учения о классической трагедии, – катарсис. Катарсис – это и есть то самое потрясение, которое испытываем мы в процессе сочувствия, сопереживания чему то. Переносное значение этого восходящего к истокам всей нашей культуры слова состоит в нравственном очищении человеческой души, возрождении ее к добру.

В этот раз, вроде бы, все было точно так же, как и в первый, но недоставало только одного – катарсиса.

Причины этого обстоятельства я сумею понять лишь по истечении какого то (впрочем, очень короткого) времени. Тогда же я сильно рассердился на самого себя: ведь смутное ощущение чего то недостающего, ушедшего неприятно обнажало то, в чем мне не хотелось бы признаваться в первую очередь перед самим собою. Прошло всего несколько дней, но вот оказывалось, что мое – не столь уж, если честно, и развитое – сочувствие чужому страданию способно к тому же и быстро угасать. Внезапно встревоженная, пробудившаяся к боли совесть вновь лениво отходила ко сну…

Заметим одно до чрезвычайности важное обстоятельство. Еще совсем недавно телесное наказание входило в общий арсенал педагогических воздействий как нечто такое, категорическая необходимость и прямая целесообразность чего не подлежали никакому сомнению. (Кстати, и сегодня мало кто посягает на святой материнский шлепок или на столь же святую отцовскую затрещину.) При этом не только воспитанная этикой Нагорной проповеди традиция требовала для исполнения наказания назначать по возможности тех, для кого причинить боль маленькому человечку означало бы хлестнуть самого себя прямо по обнаженному сердцу. Воспитывает ведь вовсе не боль (кто ж возьмется в полную силу избивать ребенка?) и даже не унижение (какое унижение там, где телесное наказание – это общепринятая система?), и то и другое способны породить в ребенке одно лишь озлобление. Воспитывать его не в последнюю очередь должно было нравственное страдание, которое переносил тот, кто оказывался вынужденным причинять боль своему подопечному. Физическое воздействие обязано было стимулировать обострение именно нравственного чувства, совести, и уже только этим материям надлежало способствовать формированию всего того, что делает человека человеком.

Конечно, на практике такое достигалось далеко не всегда, однако и культура, и этика наказания все же существовали, и (я в самом деле не хочу связывать это с отменой телесных наказаний, но все же…) остается фактом один странный и страшный парадокс нашей общей истории: самые жуткие преступления против человечности и человечества были совершены лишь после нее.

Все в этом мире начинается с малого, именно поэтому то малое, что в столь короткий срок оказалось утраченным мною, так неприятно – как ржавым железом по стеклу – и резануло мою совесть, напомнив о том, что мне и в самом деле есть в чем укорять себя. Словом, я хотел бы думать о себе много лучше…

Но был еще и третий раз! В тот день, едва завидев, что я срываюсь с места, она… нет, она даже не побежала, а как то замедленно и лениво затрусила все в тот же коридор, все на том же, третьем или четвертом, шаге аккуратно свалилась на бок и все так же полуприкрыла лапкой свою полосатую мордочку. Все так же из под этой беленькой лапки на меня глядел один ее глаз. Вот только теперь в этом глазу не светилось уже ничего, кроме, может быть, столь же ленивого недоумения: «Ну что тебе не сидится на месте, хозяин?».

Это была – игра. И тут мне сразу же стало ясно, что именно в прошлый раз так и не успело отложиться в моем сознании: оказывается, это проницательное существо уже тогда полностью раскусило меня.

Величайшие шахматные гении планеты лишь через несколько часов интеллектуального противостояния железному идиоту компьютеру открывают для себя какие то закономерности его программы, достоинства и слабости бездушного электронного устройства. Я – не компьютер, я организован куда сложней и тоньше, но эта кошка «вычислила» меня в какие то доли секунды, и сейчас она просто лицемерила передо мной! Больше того, сейчас это была даже не игра, а так – откровенная халтура. При поверхностном взгляде со стороны вполне могло бы создаться впечатление, что она не считала нужным тратить на меня свой талант.

Впрочем, все это – только первое, чреватое обманчивостью, впечатление, зрелое же размышление убедительно показывало, что ее поведение обнажало собою нечто, обладающее, разумеется же, иным этическим знаком. Я достаточно знал свою кошку, чтобы решительно исключить способное задеть младшего члена моей фамилии, недостойное это предположение. Моей получившей достойное домашнее воспитание питомице с ее отходчивым на обиду и отзывчивым на все хорошее (золотым, по краям серебряным) сердцем всегда была свойственна тактичность, искренняя уважительность и подлинное душевное расположение ко мне и к моему сыну. Счастливое сочетание этих благодатных качеств уже само по себе исключает возможность любой непочтительности к каждому из нас. Съединенное же с острой наблюдательностью, глубоким проникновением в свойства наших, в общем то незлобивых и отходчивых характеров, наконец, с искренней любовью и способностью к изящной арабской вязи следующих из наблюдений тонких интеллектуальных конструкций, оно, пожалуй, свидетельствовало о другом – о доверии. Под согласный хор каких то незримых ангелов прямо на моих глазах утверждалась неколебимая вера беззащитного передо мною существа в принципиальную невозможность того жуткого апокалиптического исхода, который чуть было не пригрезился ей в первый раз. И уже в одном только этом явственно проступало отпущение многих моих прегрешений перед нею…

Словом, в третий раз занесенная для расправы рука в третий раз опустилась, чтобы погладить ее мягкое теплое тельце. Но сейчас ею водила не жалость – я испытывал искреннее восхищение. И еще – благодарность: халтура халтурой, а способности и доброе сердце моей маленькой питомицы вполне заслуживали того, чтобы тихо склонить перед ними обнаженную голову.

Что же касается дивана…

Однажды – этот эпизод описывает, кажется, Брем – какую то сердобольную обезьяну оцарапали острые когти маленького котенка, взятого ею на воспитание (кстати, случаи подобной заботы отнюдь не редкость в живой природе, поэтому приключения гадкого утенка – вовсе не такой уж и вымысел гениального сказочника). Сообразительное животное тут же внимательно осмотрело лапки своего озорного питомца и, недолго думая, пооткусывало все его коготки. Чарльз Дарвин, приведя в своем «Происхождении человека» эту живую зарисовку, добавляет, что и он, пытаясь оспорить одного из своих критиков, как то раз провел эксперимент и убедился, что действительно может схватить своими зубами острые коготки пятинедельного котенка.

Я не обезьяна и не натуралист, я принадлежу совсем иному цеху, а следовательно, обязан принимать жизнь так, как велит устав нашего древнего братства. Меж тем он гласит, что никакое вмешательство в единичное и случайное не способно изменить решительно ничего в ее извечном раскладе. Так что и в самом деле: ну его, это диван… В конце концов я ведь сам повинен в том, что у нее нет иного места, где не таясь ни от кого, она могла бы спокойно точить свои когти.


1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15

Похожие:

Евгений Дмитриевич Елизаров Философия кошки Родоначалие жанра Действующие лица iconИз новых диссертаций «Агон» Игоря Стравинского борьба балета за жизнь...
«архитектурно» выстроенный «театр-колизей» в космическом пространстве. Ваша музыка – драма,5 его танцы могли бы полностью выразить...

Евгений Дмитриевич Елизаров Философия кошки Родоначалие жанра Действующие лица iconКонспект лекциИ по теме «Административно-правовой статус человека и гражданина»
«административно-правовые отношения» и выяснили, что в них могут вступать несколько категорий субъектов, таких как органы исполнительной...

Евгений Дмитриевич Елизаров Философия кошки Родоначалие жанра Действующие лица iconДрама в пяти действиях 1885 действующие лица
Борис Андреевич Батунин-Вертищев, довольно крупный чиновник, лет 60, бывший помещик

Евгений Дмитриевич Елизаров Философия кошки Родоначалие жанра Действующие лица iconПрограмма вступительного экзамена по специальной дисциплине профиля (направленности)
Философия как мировоззрение. Виды мировоззрения. Философия – гуманитарное знание. Философия – наука. Философия – идеология. Философия...

Евгений Дмитриевич Елизаров Философия кошки Родоначалие жанра Действующие лица iconСценарий мануковской т. А. Воронеж 2008 действующие лица и исполнители...
Латынин (серьезно) Итак, господа, я пригласил вас с тем, чтобы сообщить пренеприятное известие…

Евгений Дмитриевич Елизаров Философия кошки Родоначалие жанра Действующие лица iconАнтичная трагедия и политическая философия Платона. Вопросы: в чем...
Возникновение философии. Философия и миф. Философия и религия. Философия как первая интегральная форма знания. Основные вехи истории...

Евгений Дмитриевич Елизаров Философия кошки Родоначалие жанра Действующие лица iconЗанятие Юридические лица(2 часа) Основные вопросы: Понятие и значение...
Правоспособность юридического лица: понятие, значение, содержание. Органы юридического лица (ст ст. 49,53 гк рф)

Евгений Дмитриевич Елизаров Философия кошки Родоначалие жанра Действующие лица iconПротопопов Дмитрий Дмитриевич Класс : 1 в школа : гбоу школа №185имени...
В некоторых странах введен запрет на разведение бойцовых собак. Но если большинство стран пойдут по пути запрета, то некоторые породы...

Евгений Дмитриевич Елизаров Философия кошки Родоначалие жанра Действующие лица icon«Евгений Онегин» Цели
«Пора юности мятежной» День Онегина в Петербурге. Онегин в деревне (анализ 1, 2 главы романа А. С. Пушкина «Евгений Онегин»)

Евгений Дмитриевич Елизаров Философия кошки Родоначалие жанра Действующие лица iconИндийская классическая философия Учебно-методические указания
Уму по курсу «История зарубежной философии», раздел «Философия Древнего Востока», подраздел «Индийская классическая философия» предназначены...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:


Литература


При копировании материала укажите ссылку ©ucheba 2000-2015
контакты
l.120-bal.ru
..На главную